Перед созданием темы или сообщения следует прочесть:  Правила форума

Автор Тема: Православные рассказы  (Прочитано 12881 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 15224
  • Благодарностей: 842
  • Пол: Женский
Девушка без лица.

Отец Владимир закончил службу и, стоя у ворот храма, разговаривал с припозднившимися прихожанами. Он отвечал на их вопросы, раздавал благословения, а прихожане благодарно целовали его руку и, умиротворенные, расходились. Вот и последний ушел, решив свой, казавшийся ему важным, вопрос.
 Отец Владимир вздохнул устало, осенил себя крестным знамением и направился домой. Но он не успел сделать и десяти шагов, как кто-то схватил его сзади за руку и воскликнул:
 – Батюшка, батюшка!
 В этом возгласе было столько боли и отчаяния, что у отца Владимира защемило сердце. Он повернулся назад, и увидел совсем молодую по фигуре девушку. Обычную, вроде бы, девушку, если не считать, что помимо платка на голове, на ней был и второй платок, что полностью закрывал ее лицо до самых глаз.
 – Батюшка! – еще раз воскликнула девушка, и в ее голосе зазвучали нотки надежды.
 – Что случилось, дочь моя? – спросил отец Владимир.
 – Вы, Вы… – девушка замолчала, разрыдалась и закашляла, захлебнувшись собственными слезами.
 – Успокойся, милая! Вот лавочка. Давай присядем, и ты расскажешь мне о своей беде…Садись, садись. Как тебя зовут?
 – Маша! – выдохнула девушка.
 – Хорошее имя. – сказал отец Владимир, присаживаясь рядом. – Ну и что с тобой стряслось?
 – А Вы…Вы мне поможете?
 – Всем, чем смогу.
 Девочка опустила голову вниз и сказала:
 – Вот Вы говорите, что имя у меня красивое, а я ненавижу его, ненавижу…Плохое имя!
 – Глупости! Имя не может быть плохим…Ты платок бы сняла с лица, жарко ведь. Что там у тебя? Синяк?
 – Батюшка! – дрожащим голосом попросила Маша. – Давайте я Вам с самого начала?
 Отец Владимир машинально посмотрел на часы. Священники ведь тоже люди, тоже устают и тоже хотят домой.
 Но Маша, увидев это, вскочила и закричала:
 – Вот и Вы не хотите мне помочь! Некогда! Всем некогда, кроме тех, кто меня бьет, кто издевается надо мной…
 – И Маша убежала бы, если бы отец Владимир не успел схватить ее за руку и вновь усадить на скамейку.
 – Прости меня, дочка, прости! Не хотел тебя обидеть. Рассказывай свою историю, я никуда не тороплюсь.
 – Когда мне несколько часов от роду было, меня добрые люди на помойке подобрали. Мать меня родила и выбросила. Ее не нашли, и я до сих пор не знаю, что это за мать такая. Ведь пока я там лежала, крысы над моим лицом так «поработали», что до сих пор платок этот ношу…А Вы говорите – синяк… Хотите посмотреть, хотите!?
 – Отец Владимир онемел от услышанного. И ответить ничего не смог. Ведь скажи он «да», обидет девочку, а скажи «нет», обидет не меньше.
 А Маша уже вскочила со скамейки и резким движением сорвала с себя платок.
 То, что увидел отец Владимир, повергло его в шок. Нет, это было не лицо, это была маска из фильма ужасов. У девушки нормальными оставались только глаза, а все остальное невозможно даже описать.
 Огромным усилием воли отец Владимир сумел не выдать своих эмоций. Хоть и с запозданием, он улыбнулся и погладил девушку по голове. Но сказать ничего не успел. Маша бросилась ему на шею и снова горько заплакала.
 – Я не помню никого, кто бы не отшатнулся от страха, впервые увидев меня. – сказала она.
 – Слабость человеческая – не великий грех. Не суди их, Маша, и не судима будешь. Садись, садись на лавочку, я тебя слушаю.
 – До шести лет я не помню ничего, хотя, наверное, и тогда мне не сладко было. – продолжила Маша свой рассказ, вновь закутываясь в платок. – А потом все мучения помню. В детском доме я – вечный изгой. Сначала от меня просто шарахались, потом бить стали. На уроках бумажками, да ластиками в меня кидали. На улице камнями. Палками ногу сломали и два ребра. Из рогатки чуть глаз не выбили. Так и живу до сих пор среди людей, но в полном одиночестве.
 – А учителя что? – спросил отец Владимир.
 – А что учителя. – усмехнулась Маша. – ничуть не лучше учеников, кроме директора. Она, да, добрая. Но все равно – увидит мое лицо, пугается. А классеая наша терпеть меня не может! Не разрешает даже близко к себе подходить. Она и рассказала мою историю. И не только мне, но и всем. С тех пор меня Машкой из помойки зовут…
 – А ты ее прости, ибо не ведает она, что творит. Бог ей судья!
 –Но я не могу больше так жить, батюшка! Если уж Вы мне не поможете, только повеситься остается!
 – А ну-ка оставь мысли греховные! Самоубийство – грех наитягчайший и неисправимый.
 – Так что же делать-то мне?
 – Терпеть и молиться. Господь не оставит. Тебе сколько лет, дочка?
 – Шестнадцать.
 – Ну вот что, Маша. Как в народе говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай!». Поехали!
 Он усадил Машу в свои старенькие Жигули, стоящие неподалеку и повернул ключ зажигания.
 – Куда!? – испугалась вдруг Маша и попыталась открыть дверцу машины.
 Отец Владимир попридержал ее за локоть и покачал головой.
 – Бедное дитя! – сказал он. Неужели тебя так запугали, что ты и священнику не доверяешь?
 Маша снова заплакала, но уже не пыталась выскочить из машины.
 – Ты в церковь ходила раньше? Причащалась?
 – Не-ет…
 – А крещеная?
 – Не-ет…
 – Ничего, все еще можно исправить.
 Машина тронулась с места.
 Маша вытерла слезы и с любопытством стала смотреть по сторонам. Она еще ни разу не ездила в легковом автомобиле, да и детский дом редко покидала, опасаясь обиды от незнакомых людей, что переполнило бы чашу ее долготерпения. Спустя двадцать минут отец Владимир остановился во дворе 37-й больницы, что находилась почти на окраине города, и заглушил двигатель.
 – Пойдем! – сказал он Маше, и Маша послушно последовала за ним, поправляя на ходу платок на лице.
 Отца Владимира в больнице хорошо знали. Сестры и пациенты здоровались и приветливо улыбались, а некоторые просили благословения, и тут же его получали. Но вот они подошли к нужному кабинету на втором этаже. Отец Владимир постучал в дверь и, услышав изнутри какое-то неясное бормотание, вошел во внутрь.
 – Здравствуйте, батюшка! – приветствовал его средних лет мужчина с греческим профилем. – А я уже домой собираюсь.
 – Но несколько минут, надеюсь, сможете мне уделить?
 – Конечно, конечно! Вы по какому поводу?
 – Да вот…Маша, где ты? – отец Владимир открыл дверь и втащил в кабинет девушку, которая побоялась зайти следом за ним.
 – Виктор Васильевич, посмотрите, что можно здесь сделать. Маша, снимай платок.
 Маша нехотя освободила от платка лицо и…очень удивилась, увидев, что ее уродство не произвело на доктора ни малейшего впечатления. Он все так же добродушно улыбался.
 – Целых два человека за один день нормально ко мне отнеслись. – подумала Маша, и, в который уже раз, расплакалась.
 – Ну-ну, девушка, не надо слез. Подойди ко мне.
 Виктор Васильевич сначала визуально осмотрел Машино лицо, затем потрогал изуродованные подбородок, губы, нос, щеки и довольно кивнул.
 – Кости практически не задеты, – сказал он, а восстановление мягких тканей хоть и длительный процесс, но не очень сложный. И все же, как это с тобой случилось?
 И Маша, глотая слезы, повторила для доктора свою невеселую историю, которая произвела на Виктора Васильевича ошеломляющее впечатление. Он посидел немного, переваривая услышанное, а затем снял телефонную трубку и сказал в нее несколько резких слов. Через минуту в кабинете появилась пожилая медсестра.
 – Маргарита Павловна, определите эту девочку в шестую палату и завтра же с утра направьте на все анализы.
 – Хорошо, Виктор Васильевич. – сказала сестра и увела Машу с собой.
 – Садитесь, батюшка! – сказал Виктор Васильевич, когда они остались одни.
 Отец Владимир присел на стул напротив доктора и грустно улыбнулся.
 – Я понимаю, что платить за девушку некому…Что же, будем выкручиваться. Операцию я бесплатно сделаю, не сомневайтесь. Но понадобятся еще весьма дорогие лекарства, имплантанты…
 – Я заплачу. – сказал отец Владимир.
 – Вы же хотели машину поменять. Жигули-то Ваши давно на ладан дышат.
 – Машина подождет. Что машина? Кусок железа. А тут судьба человеческая.
 – Знаете, батюшка, – после небольшого раздумья ответил доктор, – пожалуй я сам за все заплачу.
 – Прекрасно, что такие люди, как Вы, являются прихожанами нашей церкви. Но не след священнику пользоваться этим.
 – В корыстных интересах. А корысти у Вас сроду не было.
 – Ну, давайте пополам.
 – Договорились. А ведь в принципе мы у государства на операцию можем деньги истребовать. Но только в принципе. Ведь когда вся эта волокита бюрократическая закончится, девушка на себя руки наложит. А уж после операции не стоит и пытаться. Поэтому…
 – Поэтому надо спешить делать добро!
 – Воистину так!... Удивительно только, что за шестнадцать лет никто до этого не додумался. – печально сказал доктор.

***
"Что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?" (Мф. 7:3)

 Что это за бревна такие, которые видеть не мешают, а вот жить не дают? Почему у соседа, или напарника, или коллеги и денег больше, и дом – чаша полная и дети умницы? А у себя, куда взгляд не кинь – всюду клин. Самое удивительное то, что жалуются все: и те, которые, по мнению других, живут припеваючи, и те, кто по собственному разумению, обойдены и проигнорированы. Не может же быть такого, чтобы всех и вся обходили милости Божии, и на всех нас лежала печать постоянной нужды и искушений.
 Два недавних, случившихся со мной события, кое-что прояснили.
 Сломался у меня компьютер. Вечером работал, а утром, когда решил забрать пришедшую электронную почту, «хмыкнул» пару раз что-то про себя, а включаться не захотел. Повез я его в ремонт, печально рассуждая, как же быть? На «выходе» церковный, многостраничный «Светилен», пасхальные поздравления необходимо закончить, да и еще масса дел неотложных, которые, начатые и завершенные, лежали в памяти машины, в столь не нужный момент, так меня подведшей.
 В тот же день необходимо было ехать на приход, попросили окрестить ребенка.
 В церкви, кроме молодых родителей, восприемников и дитяти, была еще одна женщина, наша недавняя прихожанка.
 - Ну вот, - подумалось мне, - Искушения продолжаются.
 Дело в том, что много горечи и хлопот приносила с собой эта дама. Озлобленность на мир, на всех и вся, была, как мне казалось, в ней патологическая. Её исповедь или просто разговор звучали как обвинительный акт. Доставалось всем, но больше всего, естественно, непутевому мужу и непослушным детям. Когда же я пытался сказать, что, следует искать причину и в себе, то в ответ получал хлесткие обвинения в своей предвзятости и не сочувствии.
 В конце концов, уговорил я ее поехать к более опытному, чем я многогрешный, старцу духовнику, хотя уверенности в том, что поездка состоится или, что-либо принесет, у меня не было.
 После крестин и состоялся наш разговор.
 Предо мной был иной человек. Спокойствие, рассудительность, какая-то полнота в мыслях и, самое главное, ясный, не бегающий и не изменяющийся взгляд.
 - Батюшка, я пришла поблагодарить вас, слава Богу, у нас все наладилось, да и я успокоилась.
 - Что же сделал-то с вами, отец N., что вы преображенная ныне и видом, и словами?
 - Да я, монаху-то, все рассказала, целый час говорила, он молча слушал. Потом положил мне руки на голову и молитвы читал.
 - И все?
 - Нет, благословил мне коробочек запечатанный и ленточкой заклеенный и сказал, чтобы я ехала домой. Еще он попросил, чтобы я, по приезду, в хате побелила, покрасила подоконники, сыновьям и мужу купила по рубашке, а доченьке платьице, а потом мы должны были вместе сесть за стол с обедом, «Отче наш» прочитать и коробочек этот открыть.
 - Ну, а дальше? Меня уже начало одолевать любопытство.
 - Я, два дня колотилась, к субботе, как раз управилась, ну и сели мы за стол. Открыл муж коробочку, а там пять красненьких, с орнаментом, деревянных пасхальных яичка. Посмотрела я на них, а потом на мужа и детей и такие они все радостные, да чистенькие, да светленькие и … расплакалась. А в доме тоже хорошо, уютно и все беленькое. И родное все, родное.
 Передо мной был другой человек. И внешность та же и голос тот же, а человек – другой.
 Порадовался я молитве монашеской, уму и прозорливости старца и поехал домой. По дороге, зашел за компьютером.
 - Отремонтировали? Наверное, что-то серьезное? Ждать придется? – с порога начал вопрошать мастеров, заранее как бы подготавливая себя в неизбежности долгого ожидания и непредвиденных растрат.
 - Сделали, отец Александр, сделали, - успокоили меня, и, видя мою радостную физиономию, добавили:
 - Отец Александр, вот мы смотрим и такая на вас рубашка нарядная, да красивая, да чистая.
 - Ну вот, - подумалось, - опять пятно посадил или в краску где то влез.
 Огляделся. Да нет, вроде и не порвано и не выпачкано. Вопросительно глянул на улыбающихся компьютерных спецов.
 - ?!
 - Да вот, вы, батюшка и чистый и глаженный, а в компьютере, под кожухом пыли грязи было столько, что и работать ему невмоготу стало. Чистить хоть иногда же надо пылесосиком. Сами, небось, каждый день моетесь…
 Тут мне стало стыдно. Чуть же позже – понятно. Не вокруг тебя грязь да нечисть, а в тебе самом, внутри она гнездиться. Вот о каком «бревне» Господь говорил.
 Внедрится соблазн греховный в душу нашу, оккупирует сердце, приживется там и начинает нам лень духовную прививать, да на язык слова оправдательные посылать, и пошла жизнь наперекосяк. Зло на зло набегает, да гневом питается. А выход то, простой, хотя и не легкий. Уборку сделать надо, и внутри и вокруг себя. К чистому чистое приложиться, а грязное, всегда грязь найдет, как та свинья, знаменитая…
 «Поверни зрачки свои вовнутрь себя - советуют многомудрые старцы, и добавляют, - причина бед твоих в сердце твоем».
« Последнее редактирование: 20 Март 2012, 00:54:26 от Фиджа »
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 15224
  • Благодарностей: 842
  • Пол: Женский
Все ярлыки: атеист, теист... - условны. Только глупцы и покойники никогда не меняют своих мнений. (Джейис Лоуэлл)

Атеист.


В своей жизни я знала только одного по-настоящему убежденного атеиста. Зато это был атеист самой высшей пробы. Атеист от Бога.
Я была знакома с его родителями. Как водится в таких случаях, они были глубоко верующими людьми. В их вере, впрочем, не было ни ханжества, ни унылого книжничества. Мама пела вместе с моей подругой в церковном хоре, и одна радость была смотреть на ее ясное детское личико, сияющее тихим, безумно заразительным вдохновением. Папа тоже пел в хоре бархатным фальшивым баритоном, был деятелен, весел и, как многие здоровенные бородачи, трогательно застенчив и неуклюж. Одно время я любила у них бывать. Они кормили меня малиновыми пряниками собственного изготовления и много говорили о Православии и о Боге. В их пряниках и в их речах не было ни излишней приторности, ни каких-либо искусственных добавок и красителей, и потому я поглощала и то, и другое с одинаковым душевным умилением.
Их десятилетний сын Сережка постоянно бывал с родителями в церкви, молился, причащался и очень серьезно ставил свечки, подолгу утверждая их на одном месте, чтобы они не заваливались на бок. Когда однажды мне довелось побеседовать с ним на духовные темы, он прямо и без обиняков сообщил мне, что Бога нет.
— Как это нет, Сергей? Ты что?
— Нет — и все, — пожимая плечами, очень спокойно подтвердил он. — А ты чего, сама что ли не знаешь?
— Постой, постой... А зачем же ты в церковь ходишь, если в Бога не веришь?
— Мама ходит, папа ходит — и я хожу. Но это же все понарошку. Это игра такая. Как будто Бог есть. А на самом деле его ведь нету же...
— Сереж, я все-таки не понимаю... Если, как ты говоришь, Его нет, то какой смысл притворяться, что в Него веришь?
— Это не притворяться. Это игра. Ну, мы вот с ребятами когда играем, ну, там, в войну, например... мы же не притворяемся, да? Мы же играем. И тут тоже игра.
— Но ведь тут же взрослые, Сереж. Разве взрослые играют?
— Конечно. В театре все, когда смотрят на артистов... все же играют, как будто верят в то, что им артисты показывают. И артисты тоже играют, как будто они не артисты, а там... ну, всякие другие люди, не они. Или вообще не люди, а какие-то лешие. Или звери даже — собаки, лисицы... Но на самом же деле все знают, что это артисты. Просто это такая игра.
— То есть ты думаешь, что батюшка в церкви всех обманывает, когда говорит про Бога?
— Да нет же! Он тоже играет. Он как будто верит, что есть Бог. И наряжается специально, как будто верит. И все другие тоже как будто верят... и песни про это поют. И как будто с ним разговаривают. Но это все только «как будто».
— Сереж, а почему ты так уверен, что это все «как будто»?
— Ну, я же не маленький. Это маленькие верят во всяких там леших, в домовых, в хоббитов. И то, я, когда был маленький, не верил. Я знал, что это все понарошку.
— То есть вранье?
— Нет. Вранье — это когда ты пару получил, а говоришь, что дневник потерял. А Бог — это просто понарошку, для интереса. Писатели же придумывают про ненастоящих людей, которых на самом деле нету, и про них целые истории пишут. Это что — вранье? Нет. И про Бога тоже не вранье. Его придумали, чтоб интереснее было. Но все же знают, что в жизни его не бывает.
— А кто же все создал? Весь наш мир?
— А чего его создавать? Он сам создался.
— Сереж, а если бы ты увидел какое-нибудь чудо? Ну, если бы прямо на твоих глазах произошло чудо! Тогда бы ты поверил, что это сделал Бог?
— Ну, ты даешь... Как он может чего-то сделать, когда его на самом деле нету? Это, значит, какой-то человек сделал. Фокусник, например, из цирка. Или это какое-то природное явление, про которое еще никто не знает. Чудеса — они вообще же очень часто бывают в природе, но Бог тут вообще ни при чем. Потому что природа — настоящая, а Бог — придуманный.
Сбить его было совершенно невозможно. Долго я пыталась нащупать в его убежденности хотя бы одно уязвимое место. Но тщетно. Броня его была надежна и не обнаруживала ни единой бреши. Главное его преимущество надо мной было в том, что я волновалась и горячилась, а он был эпически спокоен. Он не был богоборцем. Он охотно принимал правила игры, предложенной ему взрослыми. Более того — он получал неподдельное удовольствие от этой игры. Просто он отказывался принимать ее за реальность.
— Скажи, ну, вот... раз уж ты такой неверующий. Вот — видишь икону? Ты мог бы на нее, например, плюнуть? Только честно — мог бы или нет?
Он смотрел на меня с веселым недоумением, как на ребенка, сморозившего глупость.
— Ты чего? Нет, конечно. Кто-то рисовал, старался, а я буду плеваться? Ты в музее в картину Шишкина будешь плеваться? И я не буду. Я же не хулиган.
Его мать вздыхала с глубоким, неподдельным огорчением:
— Вот такой он... И ничего не сделаешь. Мы уж и к батюшке его не один раз водили, чтобы батюшка с ним побеседовал. А он хитрый такой, он с батюшкой не спорит. Наоборот, во всем с ним соглашается. Батюшка потом у нас спрашивает: чего вы к ребенку привязались, хороший же мальчик, степенный, благочестивый...
Отец тоже вздыхал и горестно морщился из-под кустистой бороды. По образованию он был физик. Физики часто уходят в религию. А вот биологи — редко. Почти никогда.
Сережка вырос и поступил на биофак.
Впрочем, об этом я узнала, когда он был уже на третьем или четвертом курсе. К тому времени мы уже мало общались с его родителями. Когда они однажды все-таки пригласили меня в гости, я мельком удивилась тому, что в их квартире пахнет индийскими благовониями, на голове у мамы уже нет белого платочка, а папа лишился не только бороды, но и волос на голове и ходит по квартире в цветастой непальской рубахе.
— Ну, как ты там, не видишь наших, из хора? — спросила меня мама. — А то я теперь что-то редко в церкви бываю. Сережка мой — он регулярно ходит. А я что-то редко выбираюсь...
Сережка был на кухне и гладил брюки.
— В церковь, значит, ходишь? — спросила я. — А как же твой атеизм?
— В порядке, — ответил он, прыская на брюки водой. — Никуда не делся. На месте.
— А зачем ходишь-то?
— Нравится, — исчерпывающе ответил он и поднял брюки, чтобы посмотреть на то, как получились стрелки.
— Сергей... Ты прости меня за бестактность. Но ведь ты уже вырос, ты знаешь, что это — не игра. Там ведь Символ веры надо читать...
— Символ веры, — сказал он, с отвращением глядя на стрелки на брюках, — я не читаю. Но есть одна проблема. И я надеюсь ее поймать за хвост. В ближайшем будущем.
— Ты ее в церкви ловишь?
— В церкви, — сказал он и в сердцах плюнул на утюг. Утюг зашипел и плюнул в ответ.
— А что хоть за проблема-то?
«Отстань, а?» — взглядом попросил он меня. А вслух сказал:
— Слушай, а у вас в библиотеке можно найти материалы Венского антропологического кружка? Если есть, ты мне принеси, пожалуйста. Можно на немецком, я разберусь...
Прошло еще лет пять. Недавно они опять вспомнили обо мне и пригласили в гости. Я пришла, мельком удивилась тому, что папа теперь ходит в черной льняной рубахе навыпуск, носит чуб и длинные вислые усы, как у Тараса Бульбы, и взахлеб говорит о славянском язычестве.
— А как Сергей? — спросила я. — Наверное, давно уже защитился?
— Какое там! — вздохнула мама. — Он такое отколол, ты не представляешь... В монастырь ушел. Мы с отцом так просили его, умоляли не портить себе жизнь... Но ты же его знаешь. Его же переубедить невозможно!
— Так он что же — все-таки уверовал?
— Откуда я знаю! Разве у него что-нибудь поймешь? Я тоже ему говорю: ты что, с ума сошел? Правда, что ли, веришь? А он только улыбается и молчит. Ну, вот что ты с ним будешь делать?
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн Красна Девица

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 4118
  • Благодарностей: 320
Wir denken selten an das, was wir haben, aber immer an das, was uns fehlt. (Arthur Schopenhauer)

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 15224
  • Благодарностей: 842
  • Пол: Женский
Цитировать
- А я ей разного наговорил, что, мол, летал, Бога не видел в небе и где, мол, был Бог, когда на войне невинные люди гибли.

- Ее вере вы этими высказываниями не повредите, она в своем сердце все ответы на эти вопросы знает, только разумом, может быть, высказать не умеет. А вот для вас, по всей видимости, эти вопросы имеют значение, раз в минуту душевного волнения их высказали. По этому поводу вспомнить можно случай, произошедший с архиепископом Лукой (Войно-Ясенецким). Он был не только церковный иерарх, но и знаменитый ученый-хирург. Во время Великой Отечественной войны, назначенный главным консультантом военных госпиталей, он не раз, делая операции, самых безнадежных спасал от смерти. Как-то владыка Лука ехал в поезде. В одном купе с военными летчиками, возвращавшимися на фронт после ранения. Увидели они церковнослужителя и спрашивают: «Вы что, в Бога верите?» - «Верю», - говорит Владыка. - «А мы не верим, - смеются летчики, - так как все небо облетали, Бога так и не видели». Достает тогда архиепископ Лука удостоверение профессора медицины и говорит: «Я тоже не одну операцию сделал на мозгу человека: вскрываю черепную коробку, вижу под ней мозговой жир, а ума там не вижу, значит ли это, что ума у человека нет?»


Цитировать
- Сам-то я хожу сейчас в церковь, а вот сын со снохой, их разве заставишь, наш грех: сами не ходили в молодости и детей не приучили.

- Да, это проблема не только ваша, многие подходят с подобным вопросом. Честно признаться, не знаю, что и отвечать. Советую усиленно молиться за детей, молитва родителей много может. Мне как-то рассказывали один случай. У одного верующего человека был неверующий сын. Отец, конечно, переживал сильно. А перед тем как умереть, завещал сыну, чтобы он после смерти в течение сорока дней заходил в его комнату каждый день на пятнадцать минут, ничего не делал, только молча бы сидел. Сын исполнил последнюю просьбу отца. А как сорок дней прошло, сын сам пришел в храм. Я думаю, что просто тот отец понимал, что молодежь в суете живет. Некогда над вечным подумать: о смысле жизни, о своей душе, о бессмертии, о Боге.


Читать целиком: Протоиерей Николай Агафонов. Победа над смертью.
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 15224
  • Благодарностей: 842
  • Пол: Женский
Серёжки из чистого золота.

 Марии семь лет. Она ходит, вернее, бегает в первый класс. Почему бегает? Не знаю. Наверное, потому, что ходить ей просто не под силу. Ноги несут сами, худенькие, ловкие, проворные ножки, они едва задевают землю, по касательной, почти пунктиром, вперед, вперед... Мария черноглаза и остроглаза, буравчики-угольки с любопытством смотрят на Божий мир, радуясь ярким краскам земного бытия и печалясь от красок невыразительных. Мария живет в православной семье, у нее три старшие сестры и ни одной младшей. Домашние любят ее, но не балуют. Мария и сама понимает, баловство до добра не доведет и усвоила с пеленок, что довольствоваться надо малым. Она и довольствовалась, пока не наступил тот незабываемый день.

 Бывают же такие дни. Все ладится, даже через лужи прыгает легко и грациозно, вот сейчас как разбегусь... И встала. Черные глазки-буравчики засветились восторгом. Навстречу Марии шла красавица. Ее пепельные волосы струились по плечам, походка легка и независима, в глазах великодушное снисхождение ко всем человеческим слабостям вместе взятым. А в ушах сережки! Умопомрачение, а не сережки: мерцающие, вздрагивающие на солнце огоньки. Марии даже почудилось, что они звенят. Как весенние капельки: звяк, звяк... Сердце девочки забилось под синей, на синтепоне, курточкой громче, чем это звяк, звяк... Померкло солнце.

 - Я хочу сережки, - всхлипывала она вечером, уткнувшись в мамины колени, - маленькие, из чистого золота. Но вы мне их никогда не купите... - И заревела, горько размазывая слезы по несчастному лицу.

 - Ты знаешь, это очень дорогая вещь и нам не под силу. А увидишь на ком-то норковое манто, тоже захочешь? - вразумляла мама. - Так не годится, мы люди православные, нам роскошество не на пользу. Вот вырастешь, выучишься, пойдешь на работу... - Сто лет пройдет. А я сейчас хочу! Ничего мне не покупайте, ни ботинки на зиму, ни свитер, но купите сережки...

 В голосе мамы зазвучали стальные нотки:
 - Прекрати капризы. Ишь моду взяла требовать.

 Затосковала, запечалилась девочка-попрыгушка. И надо было ей встретиться с красавицей-искусительницей? И вот ведь что интересно: жестокий мамин приговор "никаких сережек ты не получишь" еще больше распалил ее сердечко. Ей хотелось говорить только про сережки. Она вставала перед зеркалом и представляла себя счастливую, улыбающуюся, с сережками в ушах. Дзинь - повернулась направо, дзинь - повернулась налево.

 Решение пришло неожиданно. Она поняла, что ей никогда не разжалобить стойких в жестоком упорстве домашних. Надо идти другим путем. И путь был ею определен.

 Воскресный день выдался серый, тяжелый, слякотный.
 Бегом, не оглядываясь, к электричке. Ей в Сергиев Посад. В Лавру. К преподобному Сергию.

 Огромная очередь в Троицкий собор к раке с мощами Преподобного. Встала в хвосте, маленькая, черноглазая девочка-тростиночка с самыми серьезными намерениями. Она будет просить Преподобного о сережках. Говорят, он великий молитвенник, всех слышит, всех утешает. А она православная, крещеная, мама водит ее в храм, причащает, она даже поститься пробует. Неужели она, православная христианка Мария, не имеет права попросить Преподобного о помощи?

 Упала на колени пожилая женщина со слезами и отчаянием - помоги! Мария на минуту усомнилась в своем решении. У людей беда, они просят в беде помочь, а я - сережки... У Преподобного и времени не останется на меня, вон народу-то сколько, и все просят о серьезном. Но как только поднялась на ступеньку перед ракой, так и забыла обо всем. Кроме сережек. Подкосила детские коленочки чистая искренняя молитва. Глаза были сухи, но сердце трепетно.

 На другой день поехала в Лавру опять. Прямо после школы, не заходя домой. Народу было меньше, и она быстро оказалась перед святой ракой. Опять просила упорно и настырно. Третий раз неудача. Марию в Лавре обнаружила подруга старшей сестры.

 - Ты одна? А дома знают?
 Ну, конечно же, доложила. А знаете, ваша Маша... Мария получила за самоволие сполна. Она упорно молчала, когда домашние допытывались, зачем она ездила в Лавру. Наконец, сердце дрогнуло и она крикнула:
 - Да сережки я у Преподобного просила! Вы же мне не покупаете. Сережки!

 Начались долгие педагогические беседы. Мама сказала, что у Преподобного надо просить усердия в учебе, он помогает тем, кто слаб в науках. А ты, Маша, разве тебе не о чем попросить его? Разве у тебя все в порядке с математикой, например?

 И опять Мария загрустила. Мамина правда устыдила ее, разве до сережек преподобному Сергию, если со всей России едут к нему по поводу зачетов, экзаменов, контрольных?

 И был вечер, тихий и теплый. Солнечный день успел согреть землю и она отдавала теперь накопленное ласковым сумеркам, вовремя подоспевшим на смену. Мама вошла в дом таинственная, молчаливая и красивая.
 - Дай руку, - попросила негромко.
 Маленькая уютная коробочка легла в Мариину ладошку. А в ней...
 - Сережки... Мама, сережки! Ты купила? Дорогие? Но мне не надо ничего, ботинки на зиму...
 - Нет, дочка, это не мой подарок. Это тебе преподобный Сергий подарил.

 Ночью, когда потрясенная Мария, бережно запрятав под подушку заветный коробок, спала, притихшие домашние слушали историю...

 Мама торопилась в сторону электрички, и ее догнала знакомая, жена священника матушка Наталья. Не виделись давно: как и что, как дом, как дети?

 Ой, и не спрашивай. Дома у нас военная обстановка, Мария такое вытворяет. Увидела у кого-то сережки на улице и - хочу такие, и все. Золотые, не какие-нибудь. И уговаривали, и наказывали, ничего не помогает. Так она что придумала? Стала ездить в Лавру и молиться у раки преподобного Сергия, чтобы он ей сережки подарил!

 Знакомая от изумления остановилась.
 - Сережки? Преподобному молилась? Чудеса...
 Как-то притихла знакомая, проводила маму до электрички, и когда та уже вошла в тамбур и хотела махнуть ей рукой, вдруг быстро сняла с себя сережки:
 - Возьми! Это Машке.


 Дверь закрылась, и растерявшаяся мама осталась стоять в тамбуре с сережками в руках. Корила себя всю дорогу за свой бестактный рассказ. Поехала на следующий день отдавать. А та не берет: это ей не от меня, от преподобного Сергия.

 Муж Натальи - дьякон одного из подмосковных храмов. Прошло уже много времени, а его все никак не рукополагали в священники. А им бы уже на свой приход ехать, жизнь налаживать. И пошла Наталья просить о помощи преподобного Сергия. Тоже, как и Мария, выстояла большую очередь, тоже преклонила колени пред святой ракой. Помоги, угодниче Христов! И вдруг в молитвенном усердии пообещала:
 - Я тебе сережки свои золотые пожертвую, помоги...

 Вскоре мужа рукоположили. Стал он настоятелем огромного собора. Пришло время отдавать обещанное. Пришла в Лавру, ходит в растерянности: куда ей с этими сережками? На раке оставить нельзя, не положено, передать кому-то, но кому? Ходила, ходила, да так и не придумала, как отблагодарить преподобного Сергия золотыми своими сережками. Вышла из Лавры, тут и повстречалась с Марииной мамой.

 Мария наша в Лавру ездит, чтобы Преподобный ей сережки подарил... Сняла с себя золотые капельки-огоньки. По благословению Преподобного. И нарушить то благословение Наталья не может.

 Вот только уши у Марии не проколоты. И разрешить носить сережки в школу ее мама опасается. Оно и правда, рискованно. Пока раздумывали, как лучше поступить, позвонил иерей Максим, тот самый, чья матушка Наталья молилась Преподобному и пообещала пожертвовать дорогой подарок:

 - Слушай, Мария, тут такое дело, - сказал серьезно. - Собор наш надо восстанавливать, работы непочатый край. Фрески требуют серьезной реставрации. Хочу тебя попросить помолиться, чтобы Господь дал нам силы для работы во славу Божию. И как только фрески восстановим, так сразу и благословляю тебя носить сережки. Согласна?

 - Как благословите, отец Максим, - смиренно ответила раба Божия Мария.

 Она очень хочет, чтобы это произошло поскорее. И каждый вечер встает на молитву перед иконой преподобного Сергия, кладет земные поклоны и просит, и надеется, и верит. А собор-то называется Троицкий. И в этом тоже рельефно просматривается чудный Промысл Божий. Преподобный Сергий, служитель Святой Троицы от рождения своего до блаженной кончины. Его молитвами живут и крепнут все монастыри и храмы России. И этот не оставит он без своего духовного окормления, тем более что есть особая молитвенница за этот храм, маленькая девочка с красивым именем Мария. Черноглазая Дюймовочка, которой очень будут к лицу сережки из самого чистого на свете золота.

Автор: Наталия Сухинина.
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 15224
  • Благодарностей: 842
  • Пол: Женский
Руку мне дай...

День, полный забот и переживаний ушел за горизонт, подмигнув на прощанье желтым глазом заката. Вся моя семья в сборе - жена, сын, дочь, собака и кот. Уже помыта посуда после оживлённого ужина и убран стол. Теперь время для отдыха, общения, игр. Дети в восторге! Кот с собакой, поддавшись общему настроению, развлекают нас цирком на диване. Сын читает маме вслух книгу, а доча сидя у меня на коленях строит смешные рожицы и сама же хохочет с них. Так незаметно проходят два часа идиллии, и строгая мама начинает готовить детей ко сну. Еще через пол часа сын, пожелав папе и сестрёнке спокойной ночи, уходит с мамой в свою комнату слушать продолжение рассказа Кристины Рой - «Мальчик-рыбак из Галилеи». Мы, с дочкой включив тихонько магнитофон, наслаждаемся переливами флейты.

Пока я переодеваю её в спальный костюм, она звонким ручейком рассказывает мне что-то на своём, только папе и маме понятном языке. Наконец, гаснет свет, и, с этой минуты, говорить разрешено только шепотом. Я шепчу ей на ухо что она у меня самая, самая милая доченька, что я люблю её и любят её «дада» (Даниэль) и мама! Она, обняв меня теплыми ручками за шею, шепчет мне в ответ что «и каце и Авав-аух» (кот и собака - тоже). Договорившись таким образом - она соглашается лечь в постель. В темноте слышу шорох - ищет под одеялом мою руку, и только когда я, присев на корточки возле кроватки, беру в свою руку её ладошку, она затихает. Мягкие, едва слышные переливы флейты смешиваются с ровным сопением.
Кажется, уснула. Пытаюсь осторожно снять руку с её ладони, и тут же сжимается маленькая ручка - и ещё крепче держит она меня за палец - «Папа, не уходи»! Что делать, приходится ждать. В такие минуты легко молиться. Легко быть искренним благодаря Бога за Его милость ко мне! Ведь я никогда не мог даже представить себе, что когда-то в жизни буду иметь столь много! Несказанно много уже то, что я каждый день по милости Божьей имею хлеб на столе!
Кто-то, может быть, не поверит мне, если я скажу: что даже я знаю что такое голод! Что до сих пор помню, как звучит тот шум и гул в голове за секунду до того момента, когда теряешь сознание... от голода...
Горячая ладонь дочки сжимает мою руку, я слушаю её ровное дыхание как музыку! С пятнадцати лет мечтал я об этих минутах. Теперь я имею это! Я могу днями и ночами наслаждаться своим счастьем. Кружиться голова, когда думаешь о том, что это лишь маленький кусочек того, что подарено мне Богом! И этот «кусочек»- часть лишь земного счастья.
Сегодня один близкий мне человек позвонил по телефону специально для того, что бы сказать мне то, что, как мне казалось, я знал с младенческого возраста, что Бог любит меня! В течение вечера я думал об этом и с изумлением замечал, что сегодня, эти известные всему миру слова, я понял по-новому, словно впервые услышал! Бог любит меня! Одного из почти четырёх миллиардов людей живущих на планете. Почему? За что?!

Ведь я узнал Его в детстве, а, повзрослев,- не хотел о Нём даже думать! Убегал от Него, скрывался в дебрях мира. Я - заглушал его тихий голос звуками похабных песен, которые пел в ресторанах для пьяной гуляющей толпы! Я - стеснялся признаться, что родился и вырос в Христианской семье! Я - двадцать лет (!!!) испытывал Его терпение и жил так, будто был уверен, что мне жить отпущено три жизни! Я порочил Его имя образом моей жизни! И за всё это услышал сегодня, что Он любит меня!!! Это выходит за рамки человеческого понимания! И тысячи философских трудов не в состоянии найти хоть какое-то объяснение этому феномену!..
...Часы высвечивают четыре зелённых нуля - 00 часов 00 минут. Минута без времени - так я называю полночь. Мой маленький, милый человечек давно уже сладко спит, всё ещё держась за мою руку. Я осторожно сжимаю её ладошку, и вдруг сознание озаряет мысль: вот что значат слова «Он любит меня»!
Он - Господь господствующих и Царь царей, Он великий Бог, словом Своим создавший небо и землю, - хочет стать для меня любящим Папой. Он хочет всегда чувствовать мою ладонь в Своей руке! Он хочет, чтобы я всякий раз, когда моя рука выскальзывает из Его руки - крепче сжимал её и ни на минуту не отпускал, чтобы делился с Ним радостями и печалями, как с родным отцом!
Как просто: отдай Богу все, что Он ждёт от тебя, и бери всё, что он предлагает тебе!!! Последний ноль на табло часов уступил место первой минуте нового дня. Нового дня моей жизни. Что готовит он мне сегодня? Как проживу я его? Не огорчу ли я сегодня своего Папу вспышкой гнева, необдуманным словом, мыслью? Может быть...
Но снова я смотрю на маленький комочек под одеялом и счастливо улыбаюсь: если даже я - человек,- с радостью забываю к вечеру все проступки и шалости своего ребёнка и целую его любя, то, конечно же, простит меня безмерно любящий Бог, мой Папа и любя сожмёт крепче мою ладонь в Своей руке!
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн lara

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 2712
  • Благодарностей: 171
И как бы обстоятельства не пытались загнать меня на черно - белую зебру, Я ВСЁ РАВНО ОСТАНУСЬ ЖИТЬ НА РАДУГЕ

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
Пельмени для Витальки

– Ну ты, братец, совсем обнаглел! – голос монастырского келаря отца Валериана, высокого, крупного инока с окладистой чёрной бородой, дрожал от обиды и негодования.

Обычно добродушный, отец Валериан гневался. Он отказывался выдавать дежурному трапезнику отцу Павлу две упаковки пельменей с мясом вместо одной и сердито смотрел на Витальку:

– Мало того что в монастыре мясо лопаешь, так теперь ты его ещё в двойном размере лопать желаешь?!

Невысокий, худенький отец Павел только пожимал плечами, а от вечно дурашливого Витальки и подавно внятного и разумного ответа не дождёшься. Он только кривил в улыбке рот да показывал на лишнюю пачку этих самых пельменей: дескать, не наедается он, Виталька, нужна добавка! На кухне были ещё два брата, но они по-монашескому обычаю в чужие дела не совались, молча и споро домывали посуду после братской трапезы.

На кухне было тепло и уютно, горел огонёк в лампадке перед иконами, в окнах, покрытых морозными узорами, уже таял короткий зимний день. Сквозь узорчатое стекло было видно, как загораются окна в храме, – это дежурные иноки готовились к вечерней службе.

Братия потрапезничала, и теперь пришла очередь Витальки. С тех пор как Виталька начал есть мясо, по благословению духовника обители он питался отдельно.

– Искушение какое! Зачем только батюшка тебе в монастыре жить разрешает?! Ты же искушаешь братию! Проглот ты этакий! Безобразник!

Келарь сердито шмякнул о стол замороженными пельменями и в сердцах хлопнул дверью. А тихий отец Павел смиренно раскрыл упаковки и высыпал содержимое в Виталькину кастрюлю, вода в которой уже кипела на огромной монастырской плите. Виталька скорчил довольную рожу и пошёл в трапезную слушать музыку. Раньше он валаамские песнопения слушал в ожидании обеда, а сейчас какую-то уж совсем дикую музыку стал включать, проказник, никак не подходящую для святой обители.

Виталька жил в монастыре уже давно. Духовник обители, игумен Савватий, забрал его с прихода, где тот обретался в сторожке и помогал сторожам. Когда-то маленького Витальку подбросили в церковь. Подобрал его старенький вдовец, протоиерей отец Николай, и стал растить его как сына. Ребёнок оказался глухонемым. Батюшка возил малыша по врачам, и оказалось, что никакой он не глухонемой, а почти совсем глухой. Трудно научиться говорить, когда ничего не слышишь. Отец Николай купил ему слуховой аппарат. И малыш даже научился говорить, правда очень невнятно, косноязычно. Только умер батюшка, и больше никому на всём белом свете Виталька стал не нужен.

Как-то отец Савватий привёз паренька в монастырь. Тут Виталик и остался, поселившись под храмом. Сначала много молился, не уходил, можно сказать, из церкви. Пример, можно сказать, братии подавал. К нему привыкли, стали хорошо относиться. Иногда, правда, подсмеивались, но беззлобно: смешной, нелепо одетый, простодушный, Виталька вечно попадал впросак. Да ещё и слышал плохо. Когда говорил, так из десяти слов, пожалуй, два только и можно было понять, и то если сильно постараться.

Первые годы в монастыре Виталька ел мало: кусок хлеба сжуёт и гладит себя по животу довольно – наелся, дескать, до отвала. Топил печь в храме перед службой. Особенно любил, когда братия крестный ход вокруг монастыря совершала: провожал их и, встречая, прямо-таки благословлял, ровно он в сане духовном пребывает. Братия не возмущалась, да и кто бы стал возмущаться, взглянув на лицо блаженного, сияющее от счастья? Улыбались ласково Витальке.

Порой то один брат, то другой, а то и паломник делились, будто сказал им Виталька что-то, иной раз уж совсем несуразное, а оно возьми да и случись. Кто говорил: «Блаженному Господь открывает, потому как блажени чистые сердцем...» Другие смеялись только, ведь невразумительную речь Витальки можно было толковать как угодно: что хочешь, то и услышишь... Так к общему выводу братия по поводу Витальки и не приходила.

А потом стало понятно, что никакой он не блаженный, а так, придурковатый... Потому как молиться перестал, на службу просыпать начал, на крестном ходе то задом к братии повернётся, то рожу какую-нибудь противную скорчит. Перестал наедаться простой пищей монастырской, а стал себе требовать то пельменей, то котлет. В общем, не Виталька, а сплошное искушение...

И вот наступил день, когда общее терпение лопнуло. Об этом как раз и разговаривали возмущённо иноки между собой после службы. По окончании трапезы обычно игумен Савватий поднимал какие-то рабочие вопросы, касающиеся общемонастырских дел на следующий день, вот старшая братия и решила поставить перед духовником вопрос ребром: о дальнейшем пребывании безобразника в обители.

С колокольчиком в руках пробежал по заснеженному монастырю послушник Дионисий, и стали открываться двери келий, выпуская с тёплым паром на мороз иноков. Во время трапезы Дионисий читал Авву Дорофея, и братия чинно, в полном молчании хлебала ароматную грибную похлёбку, накладывала в освободившиеся тарелки картошку с квашеной ядрёной капусткой, споро допивала компот, – по звонку колокольчика трапеза заканчивалась и все вставали, читая благодарственные молитвы.

Потом все снова присели и игумен Савватий сделал несколько распоряжений, касающихся дополнительного общего послушания: по случаю сильного снегопада нужно было чистить территорию обители. Когда он закончил, отец Валериан благословился на несколько слов. Коротко, но по существу описал безобразия, чинимые в обители Виталькой, а братия на протяжении его короткой речи согласно кивала головами: «Да, совсем распустился Виталька – искушает иноков, да и только...»

Игумен Савватий слушал молча, опустив голову. Выслушав, подумал и печально сказал:

– Что ж, раз искушает, надо принимать решение... А вот мы сейчас у отца Захарии спросим, что он по этому поводу думает.

Братия затаила дыхание. Седой схиигумен Захария был человеком в обители уважаемым. Старенький, аж 1923 года рождения, он всю жизнь посвятил Богу: служил дьяконом, иереем, потом протоиереем. Помнил годы гонений на Церковь, времена, когда в спину ему и его молоденькой матушке кидали камни и грязь. А детишек его в школе дразнили и преследовали за отказ быть пионерами и комсомольцами, даже избивали, как сыновей врага народа.

Был арестован в 1950-м и осуждён за «антисоветскую агитацию» на семь лет строгого режима. После его ареста матушка осталась одна с детьми, мыкалась, бедная, пытаясь прокормить малышей, и надорвалась, заболела туберкулёзом. Вернувшийся из лагеря батюшка застал жену угасающей как свеча.

После её смерти он в одиночку вырастил троих своих сыновей и дочь. Сыновья пошли по стопам отца и уже много лет служили на приходах, имея сами взрослых детей и внуков, а дочь выбрала монашескую стезю и подвизалась в женской обители. Стареющий протоиерей принял монашеский постриг и тоже поселился в монастыре. Лет десять он был братским духовником, но ослабел, принял схиму и теперь только молился. Продолжал ходить на все службы и даже в трапезную, выходя заранее, чтобы тихонько добрести и не опоздать. Ел только то, что подавалось на трапезе, и очень мало.

Несколько раз во время болезни старца братия пыталась накормить его на особинку, повкуснее, но он признавал только простую пищу: суп да кашу. А из лекарств – Святое Причастие. Иноки поражались: разболеется старец, все уже переживают, поднимется ли от одра болезни на этот раз, – а он добредёт до храма, чуть живой доковыляет к Причастию, смотришь – ожил отец Захария, опять идёт себе тихонько в трапезную, жмурится на солнышко, иноков благословляет.

В келье у него были лишь топчан, стол да иконы. И ещё всюду духовные книги. Кому случалось заглянуть в келью старца, удивлялись: где же он спит? На топчане, заваленном книгами, спать можно было только сидя. Один послушник как-то рискнул полюбопытствовать, но лучше бы не спрашивал, так как старец брови нахмурил, принял вид разгневанного, – послушник и ответа, бедный, ждать не стал, убежал.

Братия очень почитала старого схимника и опытным путём знала силу его благословения и пастырских молитв. Отец Захария мог и приструнить, и прикрикнуть на виноватого, но зато, когда он, благословляя, клал свою большую тёплую ладонь на твою голову, казалось, что вот она, награда, другой и не нужно, – так тепло становилось на душе, такой мир и покой воцарялись в сердце.

Большей частью отец Захария молчал и был углублён в молитву. Игумен Савватий обращался к нему только в самых важных случаях, и сейчас иноки были поражены: уж такое простое дело, как безобразия глупого Витальки, можно было, наверное, решить, не нарушая молитвы схимника...

Отец Захария кротко посмотрел на вопрошающего, помолчал, а потом, вздохнув, смиренно ответил:

– Что ж... Давно хотел я, братия, покаяться перед вами. Знаете такую поговорку: «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива»? Так это про меня... А Виталька – он, стало быть, зеркало. Бумажка лакмусовая. Только такая... духовная бумажка. Вот как я лишний кусок съем, гляжу – и Виталька добавки просит...

Братия недоумённо переглянулась. Уж кто-кто, а отец Захария не только лишнего куска отродясь не едал, но был строгим аскетом. А схимник продолжал дальше:

– Да... Надысь мне устриц захотелось, а то ещё этих, как их, крикеток. Чего вы там шепчете? Ну да, креветок. Я друзьям их заказал, они мне привезли целую сумку, во какую здоровенную, да ещё кальмара копчёного – кило пять, не меньше... А что? Гады морские – они пища постная, греха-то нет. Я уж их ел-ел, пять кило черепнокожих энтих: и до службы, и после службы, и после вечерней молитвы... В келье закроюсь и лопаю от пуза – а они всё не кончаются. Вот как я последнего гада морского доел, гляжу – а Виталька пельменей просит...

Братия уже поняла, что дело неладно. Переглядываются. Только келарь отец Валериан голову опустил, красный весь стал, аж уши пунцовеют. Смекнули иноки, стараются и не смотреть на отца Валериана, чтоб не смущать, значит, а схимник дальше продолжает:

– А то ещё музыку я люблю! А что? Музыка – это дело хорошее. Вот был у меня старый сотовый телефон, так я друга мирского попросил – он мне новый телефон подарил, навороченный. Классный такой! – наушники вставишь в уши и ходишь себе по обители, а у тебя рок наяривает. А что? Рок-музыка, она, того, очень вдохновляет! Да-а... Смотрю, и Виталька вместо песнопений валаамских тоже чего-то другое слушать стал. А что? Тоже вдохновляется...

Сразу двое иноков залились краской. А отец Захария всё продолжает:

– Ещё спать я люблю очень. Монах – он ведь тоже человек, отдыхать должен. Чтобы, значит, с новыми силами молиться и трудиться. И вообще, подумаешь – раз-другой на службу проспал! Вечером правило келейное не выполнил, а свечу загасил да и захрапел сразу. И что? У меня, может, после этого покаяние появилось. Вот не появлялось и не появлялось, а как начал дрыхнуть без просыпу, так и появилось... Значит, польза духовная. И Виталька у себя в каморке спит-храпит – чтоб мне, значит, не обидно одному спать было.

Братия сидела с низко опущенными головами, а старец не унимался:

– Я вот ещё хочу признаться: раньше на крестный ход вокруг монастыря с радостью шёл, молился о родной обители, а щас – так мне это дело надоело, бегом бегу, чтоб энтот ход быстрее закончить да в келью назад: поспать, али музыку-рок послушать – вдохновиться, али крикетов откушать. Да ещё Виталька-негодник стоит кочевряжится: то задом повернётся, то рожу скорчит... Что ж, братия, по-прежнему ли вы желаете разбить зеркало?

Мёртвая тишина стояла в трапезной. Только за окном свистела метель да трещали дрова в большой печи.

Отец Захария молчал. Молчала и братия. Печально опустил голову отец Савватий. Старец вздохнул и сказал уже серьёзно:

– Монашеский постриг, братия, он – как первая любовь. Вспомните! Помните, как молились со слезами? Как в храм бежали и надышаться, наслушаться молитвой не могли? Как постриг принимали и обеты давали? Как сердце трепетало и слёзы лились? Благодать Божия обильно изливалась, и хотелось подвизаться и ревновать о дарах?

В тишине кто-то всхлипнул. Иноки внимали старцу с трепетом, потому что слова его были как слова власть имеющего:

– Не теряйте ревности, братия! Не остывайте, не становитесь теплохладными! Не угашайте Духа Святаго!

Старец замолчал. Вздохнул тяжело и закончил:

– Простите меня, грешного, отцы и братия... Устал я. Храни вас Господь.

Медленно, в полном молчании выходили иноки из трапезной. Отец Савватий провожал их внимательным взглядом. Ночью вышел из кельи, обошёл монастырь с молитвой. Снег скрипел под ногами, над обителью светила круглая жёлтая луна, и небо было усыпано звёздами. Внимательно оглядел домики иноков: несмотря на поздний час, почти все окна светились тихим жёлтым светом свечей – цветом монашеской молитвы. Отец Савватий улыбнулся.

Через пару дней келарь отец Валериан подошёл на улице к Витальке и, смущаясь, пробасил:

– Прости меня, брат Виталий, что оговорил тебя за пельмени... Кто я такой, чтобы тебя судить... Ты хоть обеты не давал, а я... Ты уж кушай на здоровье что хочешь. Ты ведь и болен ко всему. А я... решил вот попридержать аппетит, да не знаю, как получится. Помяни на молитве грешного Валериана, ладно?

Отец Валериан махнул рукой и, горестно вздохнув, ушёл, топая своими большими сапогами.

А после обеда, выдавая на кухне дежурному трапезнику пельмени для Витальки, щедрой рукой вывалил на стол сразу две упаковки. Но трапезник удивил его: Витальке, оказывается, надоели пельмени, отказывается он от них. Сидит уже в трапезной и суп за братией доедает. Отец Валериан заглянул в щёлку трапезной, перекрестился радостно – и спрятал пельмени подальше, вглубь большой морозильной камеры.

Ольга Рожнёва
« Последнее редактирование: 26 Март 2012, 13:12:03 от TimSvet »

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
Письмо к дочери

Наверное, у каждой женщины в жизни наступает период, когда она понимает, что нет никаких душевных сил идти дальше по выбранному пути, множество сомнений одолевают душу, на первый план выступает личный эгоизм и начинается ропот на своё бытие. А в голове одна и та же мысль: «Как я, бедненькая, устала!»

Однажды я пришла к духовнику в весьма плачевном состоянии духа. После моей пафосной речи о том, как труден крест материнства, батюшка молча удалился в другую комнату и вернулся с книгой (Архимандрит Епифаний (Феодоропулос) «Добрачные отношения. Гражданский брак. Аборты» — прим. автора) в руках. «Хочешь, я тебе кое-что прочту?» — «Ну вот, — подумала я, — так хотелось элементарного человеческого понимания, а придётся выслушивать богословскую лекцию о смирении…» Но с первых строк почувствовала, как ком в горле предательски не даёт дышать, а затем в комнате наступила тишина, которую ни за что не отважилась бы нарушить…

***


Описанная в этой книге история происходила во время Второй мировой войны в Германии. Автора, знаменитого врача-хирурга, посетила молодая женщина. У неё было двое маленьких детей, и в тот момент она была на четвёртом месяце беременности. Её супруг-врач был мобилизован и отправлен на фронт. После осмотра этой женщины хирург объявил ей горькую правду — двусторонний рак груди. Гормоны беременности, необходимые для развития ребёнка, сейчас становились смертоносными для здоровья матери. Врач поставил её перед нелёгким выбором: или она, или дитя… Она не вздрогнула, не заплакала, а только гневно ответила: «Нет! Никогда! Ребёнок принадлежит только мне и мужу! Я никогда не дам своего согласия на то, чтобы у меня его отняли. Он — наследство для моего мужа. Мне совершенно безразлично, что будет со мной. Я вас прошу: сохраните мне жизнь, пока не родится ребёнок! Умоляю!» Никогда, за многие годы врачебной практики, этому врачу не приходилось встречать ничего подобного. Потрясённый, он пожал ей руку. Два дня спустя она легла в клинику, и началась долгая и упорная борьба за её жизнь.

Задачей первой операции было удаление одной груди и множества прилежащих к ней желез и лимфоузлов. Спустя четыре дня тщательные наблюдения показали, что с ребёнком, к счастью, всё было в порядке. Однажды, смеясь, мать спросила у доктора, сколько примерно ей ещё осталось жить. Все понимали, что ответ ей был нужен исключительно для того, чтобы знать, достаточно ли у неё времени, чтобы дождаться появления ребёнка на свет. Но кто ведает времена и сроки? Тем временем мать стала потихоньку слабеть, говорила только об ожидаемом ею малыше, о том, как оставит своему мужу наследие их любви. А спустя несколько дней врач получил ответ на свой запрос из Генерального штаба — вся часть, в которой служил её муж, погибла на Восточном фронте… Своей пациентке он не сказал об этом ни слова.

Вторая операция была более ответственной и опасной, так как общее состояние матери ухудшилось. Это был шестой месяц беременности, и если бы начались преждевременные роды, ребёнок бы не выжил. Операция прошла без осложнений, хотя стало очевидно, что рак стремительно делает свою работу, и надежды на исцеление не осталось. Профессор более всего опасался, что плод умрёт в утробе, и всё окажется напрасным. Но мать верила… и каждый раз с сияющим лицом рассказывала, что чувствует его шевеления, его маленькие ножки.

Начинался последний бой со временем. На облучение она не согласилась, рана на месте операции не рубцевалась, силы её организма истощились. На восьмом месяце ей предложили вызвать роды, но она решила поехать домой. Теперь её душа была спокойна, а врачу она пообещала сообщить, когда родится малыш. Профессор был потрясён, когда получил письмо, написанное ею самой, о том, что десять дней назад родился её мальчик, что сил почти не осталось, но она благодарна Богу, что Он услышал её молитвы. «Это событие многое для меня значит. Это величайшее утешение в конце жизни. Смерть грядёт. Конец приближается. Я не хочу казаться лучше, чем я есть: я часто испытываю страх перед смертью, особенно в те ночи, когда я лежу одна с открытыми глазами в темноте. Но тогда меня утешает мысль о моём ребёнке — живом доказательстве любви Божией. Я точно знаю, что у меня не хватит сил бороться за свою жизнь, и утешаюсь мыслью о том, что, в сущности, даже самые заботливые родители могут сделать лишь очень немногое для своих чад. Ведь и их судьба, и наша собственная целиком находится в руках Божьих. И в эти отеческие, сильные руки я полностью предаю сегодня всех тех, кого оставляю после себя… Я старалась быть для своих детей, бывших для меня величайшим даром, хорошей матерью. Десять лет нас с мужем связывала любовь, которую никогда не омрачало ни малейшее облачко. Нелегко оставить их всех. Но я ухожу в надежде, что, освободившись от земных страданий, мы все вместе обретём радость вечной жизни. Прощайте! Р. S. Прошу Вас передать это письмо моему мужу, когда он вернётся».

Четырнадцать дней спустя она умерла, а муж так и не увидел наследство, которое завещала ему его верная супруга.

***

Окончив читать, батюшка, который за свою священническую жизнь пропустил через сердце немало человеческого горя, молча плакал. Мне было неловко, и в то же время так хорошо… В моём сердце всё главное стало главным, всё мелкое — обмельчало в конец. Я увидела свои «скорби» такими ничтожными, серыми, ненужными. Чего я боялась? Ни разу Господь не посрамил моего упования; вынашивая и рожая своих детей, я всегда ощущала Его крепкую, твёрдую руку. Как горько и стыдно мне поднимать глаза в небо. Неблагодарность — тоже нелёгкая ноша.

Я каждый день имею счастье видеть своих детей, слышать их бесконечную, назойливую болтовню, складывать их рубашонки и штанишки в шкаф, гордиться их успехами и болеть вместе с ними. Мне ни разу не пришлось становиться перед выбором: или мне жить, или кому нибудь из них. Нет, стоп, это неправда. Где то в самых глубинах сердца лежит что то чёрное, вязкое, страшное — мои мысли и чувства. Благодарю Господа за то, что слово «аборт» никогда не возникало в моей голове. Но не всегда нужно медицинское вмешательство для того, чтобы убить своего ребёнка. Достаточно не обрадоваться, не захлопать в ладоши, когда узнаешь о том, что он уже пришёл в этот мир, не погладить его рукой, не посмотреть в глаза мужа с любовью и благодарностью… Можно просто это дитя не хотеть, но с чувством собственного «смирения и терпения», коснея в своём эгоизме, вынашивать маленького, беззащитного, такого зависящего от тебя человечка. Или ещё хуже — надеяться, что авось что нибудь случится, и всё само по себе разрешится, и можно будет дальше жить — не тужить.

***

Доченька, я не радовалась когда узнала, что Господь послал мне тебя… Но ты родилась — и это стало самым главным в моей жизни, я могу теперь посмотреть в твои такие смышлёные глазёнки и сказать: «Прости!» А если бы действительно что-то случилось, как бы я носила в каждой клетке своего тела чувство вины?! Мать, убивающая своего ребёнка, наказывается уже тем, что в этой земной жизни ей не убежать от самой себя, не оправдаться перед своей совестью, она всегда знает, что всё могло бы быть иначе.

В страхе я поближе придвигаюсь к тебе спящей, и твоим посапыванием, как самой удивительной мелодией на свете, заливается весь мой мир, и мне кажется, что сердце моё становится похожим на свечу, которая вот-вот истает, или на стремительную реку, которая не выдержит и выйдет из берегов. Благодарю Тебя, Господи, за счастье быть мамой!

Вика Каушанская
« Последнее редактирование: 26 Март 2012, 13:11:17 от TimSvet »

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
Сорок минут
Вера сидела в кресле и делала вид, что читает книгу. На самом деле она совсем не читала. Вера дулась. Дулась на своего мужа, Сергея, который лежал на диване и смотрел по телевизору новости. Он по телевизору обычно только новости и смотрел. На большее времени просто не хватало: её муж много работал. Всю семейную жизнь.

Сначала он много работал, чтобы прокормить жену и двух сыновей. А теперь, когда мальчишки выросли и встали на ноги, продолжал так много работать то ли по инерции, то ли потому что ему нравилось жить в постоянном цейтноте.

А вот Вере это не нравилось… Она незаметно бросила взгляд на мужа. Да, муж у неё, конечно, хороший… Заботливый, хозяйственный… И выглядит он в свои сорок семь очень молодо: стройный, подтянутый, широкоплечий… И даже когда лежит на этом диване, закинув руки за голову, в футболке и стареньких тренниках, им можно залюбоваться. Вот только времени у него никогда не хватает.

Вот и вчера он задержался – попросили починить «совсем убитый», по его словам, компьютер. И он, конечно, не отказался. Починил. Руки-то – золотые. И даже принёс жене на заработанные дополнительно деньги подарок к годовщине их свадьбы. Но разве в подарке дело?! Двадцать пять лет семейной жизни – четверть века… И Вера вместо подарка хотела провести с мужем весь вечер. Вот это был бы подарок! Неспешный ужин вместе с пришедшими в гости сыновьями, тихая беседа, родство душ… Вот в чём радость!

А так всё получилось скомкано, на бегу. Серёжа пришёл поздно, когда пирог остыл, и мальчишки уже ёрзали в креслах, устав ждать отца и семейного праздника. Вера смолчала вчера, зато сегодня, в воскресенье, высказала всё, что накопилось: и про жизнь на бегу, и про то, что всех денег не заработаешь, и про то, что мы работаем, чтобы жить, а не живём, чтобы работать.

Серёжа не спорил, шутил, смешил жену, и этим ещё больше рассердил её, и Вера демонстративно замолчала и молчала вот уже полдня. Вот и сейчас она сидела в кресле с книгой в руках и дулась.

Вера бросила поверх книги взгляд на мужа, а потом, тихонько вздохнув, встала и пошла в ванную комнату. Обычно на принятие ванны у неё уходило минут сорок: сначала пустить пену и долго нежиться в ароматной воде, потом не спеша помыться, и закончить дело прохладным душем.

Сорок минут в ванной комнате текли неспешно. Вера лежала в ванной и думала, как помириться с мужем. Всё-таки он у неё очень хороший… Вот вчера подарок принёс – духи любимые, хоть они и дорогие очень… И вовремя: заветный флакончик успел кончиться. А он заметил, хоть и всегда торопится.

Да, муж у неё хороший. Надо помириться. Сказать ему что-нибудь ласковое… Она, Вера, тоже часто всё на бегу делает… И на слова ласковые так часто времени не хватает… Всё больше ругает мужа, ворчит, а то и покрикивает… вот как сегодня утром…

Ладно, вот сейчас она выйдет из ванны, на мокрые волосы – капля любимых духов – и к мужу – мириться. А он обнимет её ласково, прижмёт к себе и скажет: «Мой малыш». И это будет очень приятно: знать, что есть человек, который любит и называет малышом, несмотря на годы и лишний вес, и вот эту, недавно появившуюся морщинку на лбу. И она уткнётся носом в его плечо, такое родное и тёплое, такое широкое и надёжное, и им будет так хорошо вместе…

Вера вышла из ванной комнаты и насторожилась. Какой-то хрип доносился из комнаты – это что – телевизор? В комнате был полумрак среди белого дня, и по спине побежал холодок.

Вера медленно вошла в комнату и с ужасом увидела бледное лицо мужа, закрытые глаза, синие губы. Роняя полотенце, она заметалась по комнате. Выскочила на лестничную площадку, начала звонить во все двери, бросилась назад, непослушными руками стала крутить диск телефона.

Скорая приехала через десять минут. Сосед Виктор делал её мужу искусственное дыхание, соседка Зоя обнимала судорожно всхлипывающую Веру. Врачи захлопотали над лежащим Сергеем, но их хлопоты быстро кончились. Один из врачей, мрачный, черноволосый, подошёл к женщинам и сказал:

– Поздно.

– Что – поздно?! – вскрикнула Вера.

– Всё поздно… Опоздали. Минут на сорок бы пораньше… Где вы были, когда начался сердечный приступ?! А теперь – что ж… Вызывайте труповозку, а нам нужно ехать, у нас вызовы, работа…

Вера плохо помнила, что была дальше. Она сидела на полу рядом с диваном и держала мужа за руку. Рука была ещё тёплой, и ей казалось, что это страшный сон, что Серёжа просто спит. Вера сказала:

– Серёж… Как я теперь без тебя, а? Ты не можешь оставить меня одну, не можешь! Понимаешь?! Так нельзя! Я не могу без тебя! И не хочу!

Вера замолчала и подумала, что теперь никто не назовёт её «малыш». Никто не обрадуется пришедшим в гости мальчишкам. А если они захотят жениться, то её муж никогда об этом не узнает. И не будет сидеть с ней рядом на свадьбе, не будет сжимать её руку, когда молодым закричат «горько!» И если у них появятся внуки, то её муж не сможет вместе с ней порадоваться их улыбке, и агуканью, и первому слову. И не пойдёт с внуком по аллее, подбрасывая его в воздух. И это – всё?! Вся жизнь?! А кому она теперь уткнётся в плечо?! Что – этого родного, широкого, тёплого плеча – больше не будет в её жизни?! Никогда?!

А ведь она не успела, так много не успела! Она не успела помириться с ним. Не успела сказать, что и не сердится совсем. Что любит его, своего родного и ненаглядного мужа. Не успела…

Вера встала перед диваном на колени и стала просить, сквозь слёзы и боль:

– Господи, верни мне его, пожалуйста! Ну, пожалуйста, Господи, верни мне его! Я очень прошу тебя! Пожалуйста! Я так прошу тебя! Смилуйся, милосердный Господи! Верни мне моего мужа! Я так часто ругала его и ворчала, но Ты ведь знаешь, что я любила его. Всегда следила, чтобы он не простыл, чтобы тепло оделся. Чтоб рубашка чистая… Господи, что я такое говорю?! Я хотела только сказать, что я ничего не успела… И что я люблю его.

Вера долго плакала, пока не забылась в безпамятстве, сидя у дивана.

Открыла глаза от резкого звука. По телевизору шли новости, и показывали какую-то катастрофу. Вера вскочила с кресла, и муж посмотрел на неё удивлённо. Книга упала с колен, и Вера застыла у кресла, глядя на книгу в недоумении. Да уж, чего только не приснится… Особенно, если по телевизору всякие ужасы показывают… Вера встряхнула головой, прогоняя остатки сна, а потом пошла в ванную. Сорок минут в ванной комнате – приятное занятие.

Вера медленно вошла в ванную, включила воду, постояла немного в нерешительности, а потом медленно пошла назад. Шла отчего-то осторожно, затаив дыхание. Почувствовала облегчение, когда увидела в комнате яркий солнечный свет вместо полумрака из её сна.

Подошла к дивану и опустилась на колени рядом с мужем. Потёрлась носом о нос. Серёжа улыбнулся. Попытался сесть и обнять Веру, но как-то слабо охнул. Закусил губу, чтобы не застонать и не испугать жену.

Вера быстро поднялась на ноги. Ей хотелось закричать от ужаса, но она вместо этого делала всё быстро и чётко: лестничная площадка, отчаянные звонки, соседи Зоя и Виктор. Молниеносно метнулась назад к телефону. Скорая приехала через десять минут.

Врачи захлопотали над лежащим Сергеем, но их хлопоты быстро кончились. Один из врачей, мрачный, черноволосый, подошёл к женщинам и сказал:

– Ну что ж, приступ купировали.

А потом вдруг улыбнулся и перестал быть мрачным:

– Вовремя вы нас вызвали! К участковому запишитесь на приём в понедельник…

Когда скорая уехала, а соседи ушли, Вера села на диван рядом с мужем. Нервное напряжение никак не отпускало, и она вся дрожала. Потом взяла мужа за руку, прижала её к губам и зарыдала. А он обнял ласково жену и сказал:

Ну, что ты, малыш… Всё хорошо.

И она уткнулась носом в его плечо, такое родное и тёплое, такое широкое и надёжное.

Ольга Рожнёва

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
О ПРАВОЙ РУКЕ, ПРАВОЙ НОГЕ И ГОЛОВЕ НА ПЛЕЧАХ.

Вот уже пять лет я провожу отпуск на послушании в Оптиной Пустыни. Была я здесь и нынешним летом. Тогда и произошла эта история.


Как обычно, после послушания, прихожу я на источник преподобного Пафнутия Боровского. Захожу в домик с навесом, где купель и раздевалка. В раздевалке уже есть желающие искупаться: две улыбчивые молодые паломницы и матушка средних лет с видом строгим и хмурым. Паломницы радуются – впервые приехали в Оптину, первый раз на источнике. Они жизнерадостно читают молитву святому Пафнутию. Затем одна из них, счастливо улыбаясь, говорит другой:

– Ну, вот, а теперь искупаемся!

Со скамейки подаёт грозный голос строгая матушка. Это голос неумолимого судии, который часто устраивает окружающим свой собственный «маленький страшненький суд»:

– Что-о-о?!!! Что вы сказали?!! Купаться?!! В бане купаться будете! Мылом намылитесь! Мочалкой натрётесь!

Паломницы приходят в ужас. Всё было так тихо и радостно, и вдруг такая гроза…

Робкий голос:

– Матушка, простите, мы не так выразились, наверное…

– Выразились!!! Выражаться дома на мужей будете! Нельзя говорить «купаться» о святом источнике!

– А как можно?

– Нужно говорить «исцеляться»! Вот, дескать, сейчас исцеляться будем. Поняли?!!

– Поняли, спаси Господи, матушка! Таня, давай ты первая исцеляйся, а я уж за тобой.

– Да, Леночка, а то там Пётр Иванович, наверное, нас уже ждёт на улице. Как ты думаешь, он уже искупа, ой, исцелился?

Из соседней мужской купальни доносится пофыркивание и плеск воды.

– Нет, Таня, похоже, он ещё в процессе исцеления…

Грозная матушка внимательно слушает диалог и одобрительно кивает головой.

А я вспоминаю, где я встречала эту строгую матушку и слышала этот грозный голос… Вспомнила. На днях в паломнической трапезной я сидела за столом с молоденькой мамочкой, на коленях у которой был сынишка лет двух. На улице жарко, и личико малыша было розовым, вспотевшим. Он потянулся к кувшину с компотом обеими ручонками. И юная мамочка даже хотела дать ему попить, но раздался грозный крик: «Нельзя! Ещё не помолились, а они лезут! Не трогать ничего на столе!»

Ребёнок испугался и заплакал, а мамочка принялась его утешать. Мы, сидевшие за столом, промолчали. Конечно, сейчас все соберутся, помолимся, и можно будет приступить к трапезе. 5 -10 минут можно потерпеть… Начни спорить с грозной матушкой, будет конфликт за трапезой в монастыре…

Сынишка успокоился, а его мамочка оглядела нас, сидящих за столом, и грустно спросила:

– Где же ваша любовь, сёстры?

У меня до сих пор в ушах её грустный тихий голос…

Мои воспоминания прерываются знакомым грозным криком:

– Стой!

Перепуганная Таня застывает, занеся ногу над водой купальни. Я вспоминаю детскую игру в «Замри». Мне становится смешно, и я еле удерживаюсь от того, чтобы не прыснуть.

– Ты куда левой ногой в святой источник лезешь?!! Всё с правой руки и с правой ноги делай! Поняла? К иконам с правой стороны подходи! И свечки правой рукой подавай! И в источник правой ногой! Слева-то, знаешь, кто сидит?!!

– Зинаида, ты чего тут расшумелась-то? – в дверь незаметно вошла маленькая весёлая старушка:

– Чего, говорю, кричишь-то? А матушка-то тебя потеряла на огороде с утра. Ты, почему грядку-то бросила недополотую? Занедужила? Во-о оно как. Ну, судя по голосу, что я за сто метров до источника слышала, видать, дело на поправку пошло? А то матушка сегодня вспоминала присказку одну:

– Тит, а, Тит, пойдём молотить?

– Брюхо болит.

– Тит, а, Тит, обед готов.

– А где моя большая ложка?

Суровая Зинаида мгновенно теряет всю свою грозность и как-то молниеносно исчезает из купальни.

Маленькая старушка весело спрашивает у до сих пор неподвижной Тани:

– Ты чего, милая, застыла-то? Испужала она тебя? С правой ноги говоришь? А ты от страха забыла, котора из них правая? И теперь не можешь идти исцеляться? Мила дочь, да ты с любой ноги иди да купайся с Богом! Вот-вот! Окунулась? Вот и, Слава Богу! Мы-то купаемся да окунаемся, а исцеление-то сам Господь подаёт, если воля Его будет. Поняла, мила дочь? И вот ещё что я тебе скажу: голову-то свою на плечах надо иметь. Так-то.

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ.
Петров пропал. Определённо пропал. И что теперь делать ему, бедному? А виной всему была Кузя. Новый секретарь генерального. Она замещала старого секретаря Марину Львовну на время отпуска. Светловолосая Кузя напрочь опровергала расхожие шутки о недостатке интеллекта у блондинок. Она была умной, деловой, энергичной. А ещё Кузя была стройной, загорелой, нежной, обаятельной. Когда она улыбалась – искренне, ласково, – то на щёчках её появлялись прелестные ямочки, зелёные глаза заглядывали, кажется, прямо в душу – и таяли самые суровые мужские сердца.

Вот и бедное сердце Петрова при виде Кузи начинало биться чаще. Какая-то прямо-таки аритмия случалась с его сердцем. И когда он, первый зам генерального, примерный семьянин, отец двух сорванцов, сидел в своём кабинете, а Кузя вошла, вплыла, появилась, дыша духами и туманами, наклонилась к нему, сидящему, близко-близко, так, что локоны её коснулись шеи Петрова, у него подпрыгнуло сердце, а в голове произошло полное замыкание.

Иначе как этим самым полным замыканием нельзя было объяснить дальнейшее поведение Петрова. Они стали встречаться, и Петров чувствовал себя юнцом, мальчишкой, влюблённым в первый раз. Как это могло случиться – он не понимал. И как при этом он мог продолжать любить свою жену – добрую, мягкую Танечку, – тоже было совершенно непонятно.

Петров приходил домой и с удвоенным старанием впрягался в семейные заботы, как-то: проверить домашнее задание сынишек, а то и сделать его вместе с ними, привезти из супермаркета продукты, свозить семью в кафе, в парк, на пляж. Он стал дарить жене более дорогие подарки, а к мальчишкам относиться с удвоенной заботой. И всё потому, что испытывал жгучее чувство вины. Испытывал, но остановиться не мог. И во время всех домашних забот часто думал только о Кузе: о её ямочках на щёчках и светлых локонах.

В общем, накрыло по полной программе. Петров мрачно шутил с другом: «Есть такие решения, после принятия которых тараканы в голове аплодируют стоя». Вот и его, Петрова, тараканы точно аплодировали стоя, когда он связался с красавицей Ларисой Кузьминых – Кузей, милым Кузнечиком. А верный друг семьи, молчаливый Тарасов, на глазах которого развивался этот роман, сердито отвечал: «Некоторым давно пора идти в Изумрудный город. Кому – за сердцем, кому – за мозгами, а тебе, Петров, – и за тем, и за другим сразу!»

Петров улыбался как-то болезненно и говорил суровому Тарасову: «Ничего, Тарас, прорвёмся! Думаю, что скоро я найду выход и всё наладится...» На что Тарасов, который был когда-то свидетелем на их с Танюшкой свадьбе, а потом держал венец над головой друга во время венчания, отвечал ещё более сердито: «Ага! Как говорится, “я научился находить выход из самых запутанных ситуаций. Удивительно только одно: как я, блин, нахожу туда вход!”»

Но вот – случилось, и продолжалось, и конца-краю видно не было. Какая-то зависимость болезненная от этой Кузи была у Петрова.

– Понимаешь, Тарас, её невозможно не любить! Она – совершенство! Ангел!

Тарасов мрачно кивал:

– Ага, ангел... только не света... Дурак ты, Петров! Всё, я пошёл. Пока ты не прекратишь с ней встречаться, я к вам в дом – ни ногой: мне Татьяне в глаза смотреть стыдно.

А Кузя очень быстро стала предъявлять на Петрова права. И требовать развода с женой и женитьбы на ней, Кузе. Он пришёл в ужас, промямлил что-то невразумительное. Сама мысль оставить верную Танечку и любимых сыновей казалась абсолютно неприемлемой. Но и отказаться от коротких встреч с Кузей он также был не в состоянии. Таня, видимо, чувствовала неладное, но молчала. Она вообще была неконфликтной. Когда Петров приходил позднее обычного, она ни о чём не спрашивала, кормила его, как всегда, вкусным ужином. И дома, как всегда, было уютно и чисто, пахло пирогами и семейным уютом. Петров видел, что жена как-то осунулась, похудела. Её милое личико с такими родными веснушками стало печальным. Он чувствовал себя предателем, но остановиться не мог, и тайные встречи продолжались. Мальчишки тоже что-то чувствовали. Он чаще обычного вывозил их куда-нибудь развлечься, но как-то в дельфинарии Петров увидел, что его младший, белобрысый Костя, смотрит не на дельфинов, а на него самого. Смотрит пристально и как-то тревожно.

– Костик, ты чего?

– Пап, ты где?

– Что значит «где»? Вот он я! Рядом с вами стою!

– Не, пап, ты не с нами...

И Петров покраснел, поймав себя на том, что действительно все мысли его были там – рядом с Кузей.

А Кузя делала успехи в карьере. Из отпуска вернулась Марина Львовна. Но за свой старый стол, за которым работала много лет, она уже не села. Шеф объявил, что за время отпуска выявились пара крупных ошибок и недочётов в её работе, и предложил написать заявление по собственному желанию. Теперь Кузя прочно сидела в приёмной директора. Генеральный уезжал рано, и иногда они встречались прямо в его кабинете.

Как-то в очередной раз «задержавшись на работе», Петров обнаружил сынишек уже спящими. А жена не встретила его, как обычно, в коридоре. Петров насторожился. Сердце заныло в тревожном предчувствии. Он прошёл в спальню и увидел, что там, при свете свечи, перед иконой стоит его Таня. Стоит на коленях. Петров ужасно перепугался. Он опустился на пол рядом с женой:

– Танечка, милая моя, что-то случилось?!

Таня посмотрела на него, и он почувствовал, как больно стало ему где-то в груди: по лицу жены текли слёзы. Но взгляд её был любящим, тревожным – совсем родным:

– Нет, Серёжа, ничего не случилось. Мальчишки спят. А я вот решила помолиться. За нас с тобой. Мне так жаль, Серёженька, что я не молилась за нас раньше. Я люблю тебя. Ты мой муж и отец наших детей.

– Тань, ты чего это? Я знаю, что я твой муж... И отец... Чего ты, а?! Да ещё на коленях... Вставай, а?

– Я и в церковь ходила, Серёжа. Знаешь поговорку «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится»? Так я, Серёж, как этот мужик... А ещё, знаешь, я ничего батюшке про себя не рассказывала. Просто стояла у иконы Пресвятой Богородицы. И чего-то плакала. А батюшка сам подошёл, посмотрел на меня и отчего-то спросил, венчана ли я с мужем. А потом сказал... Сказал, что когда люди сожительствуют, то лукавый их не трогает. Потому что они и так живут во грехе. Когда женятся, то лукавый уже приступает с искушениями. А самое приятное для него – это разбить венчанный брак. Поэтому люди, обвенчавшись, не должны забывать о Боге. К таинствам должны приступать – к исповеди, к причастию. И Господь их защитит. Понимаешь, Серёж? Защитит! Давай пойдём в воскресенье в храм, а?

– Тань! Чего ты сочиняешь-то?! От чего нас с тобой защищать-то?! У нас всё в полном порядке! Какая исповедь, какое причастие?! Оставь этот детский лепет! Всё! Пойдём ужинать, а?

Петров ужинал внешне спокойно, но в душе поднималось сильное раздражение: батюшка, исповедь, храм! Какое вообще имеет отношение какой-то там батюшка к его личной жизни! Если б этот батюшка сам познакомился с Кузей, так тоже бы, наверное, не удержался! А тут этот самый поп будет его, Петрова, исповедовать! И говорить ему, как нехорошо изменять жене... Как будто он сам не знает, как это нехорошо! Как будто он не боролся со своими чувствами!

И всё продолжалось по-прежнему. Изменилось одно: по воскресеньям Таня с мальчишками уходила в храм. Храм был рядом с домом, пешком минут пять. Он, Петров, отсыпался, а когда вставал, они уже возвращались. Петров молчал, хотя внутреннее раздражение росло: вот и мальчишкам отдохнуть не даёт, за собой таскает. А зачем? Если из-за него, то это просто трата времени. Пустая трата. Кто тут поможет? Батюшка? Петров мрачно хмыкал. А потом что-то стало меняться. Как-то случайно он стал открывать в Кузе новые стороны. И они были такими незнакомыми и какими-то пугающими. А может, это было и неслучайно?

Как-то Петров, замешкавшись при входе в приёмную, услышал, как подруга Кузи, круглолицая Настя, которая когда-то работала вместе с ней в отделе, говорила:

– Лора, а ведь ты подставила Марину Львовну. Тебе что, её совсем не жалко?! Ей ведь пару лет до пенсии оставалось.

– Кто умней – тот и съел. Умный человек не даст себя подставить.

– Лор, я ещё тебе хотела сказать... Ты бы оставила Петрова в покое... У него семья.

– Настя, ты моя подруга, а не подруга его жены! Видела я его жёнушку! Дома сидит, не следит за собой совсем... И веснушки эти... при зарплате Петрова могла бы себе внешность улучшить! Я, что ли, виновата, что она такая клуша!

– Так она ведь старше нас... И потом, если ты родишь парочку детей, то фигура и у тебя изменится...

– Настя, я хочу быть с этим мужчиной и я буду с ним! Я к бабке ходила, она знаешь какие привороты делает! Так что Петров – мой.

Петров развернулся и тихо вышел в коридор. Пошёл в свой кабинет. Там сел в кресло и долго сидел и смотрел в окно. Смотрел и ничего не видел. Только слышал, как стучит сердце и как всё повторяются и крутятся в голове услышанные слова.

В перерыв он не пошёл обедать. Вышел на улицу, завёл машину и поехал к дому. Не доезжая, свернул. Остановился. Положил руки на руль и долго сидел. В голове было пусто. Потом решительно завёл машину и поехал в храм. Зашёл в него так же решительно, как будто с вышки нырнул. А потом всю свою решительность растерял. Постоял в прохладном полумраке и увидел выходящего из алтаря священника. Петров пошёл навстречу и, не дойдя несколько шагов, брякнул:

– Я это... Я на исповедь...

– Завтра приходите на службу, тогда и исповедуетесь.

Петров молча развернулся и пошёл. Но священник вдруг сказал вдогонку:

– Подождите. Пойдёмте со мной. Я исповедую вас.

Петров не умел исповедоваться. На исповеди он почти ничего не мог выдавить из себя. И вообще плохо помнил, что говорил. Слова священника он тоже как-то плохо понимал. В память врезалось только одно: «За вас молятся ваши жена и дети. А их молитва сильнее колдовства и приворотов. Господь сильнее бесов». И ещё запомнил: «Ничего не бойтесь, кроме греха». С обеда опоздал. Прошёл к себе в кабинет и увидел там Кузю. Она подошла-подплыла к нему, коснулась локонами шеи, улыбнулась, и на её щёчках появились обворожительные ямочки. Кузя протянула своим мелодичным голосом:

– Петров, мы сегодня едем ко мне. Петров! Ты чего молчишь?! Какой ты странный сегодня... Ты не заболел?

Петров смотрел на Кузю и видел её как будто в первый раз. И – удивительное дело! – не было больше аритмии и сердце не билось чаще. В голове не было прежнего полного замыкания – она была ясной и светлой. А сама Кузя – красавица Кузя – больше не вызывала у него никаких восторгов. Он смотрел на неё и видел перед собой чужую, холёную женщину, которой не было никакого дела до окружающих её людей.

– Нет, Лариса, я не заболел. Я выздоровел.

Вечером Петров приехал домой, вошёл в дверь и радостно крикнул:

– Я дома!

Из детской выбежали мальчишки. Старший смотрел пристально и как-то недоверчиво. А младший, Костик, вдруг вцепился ручонками в отцовские брюки и громко всхлипнул.

– Костик, ты чего? – растерялся Петров. Он взял сынишку на руки и уткнулся носом в светлую макушку, вдыхая родной запах.

– Папа... Я знал, что ты вернёшься и снова будешь с нами... Мам, папа вернулся!

Таня вышла из кухни. Она стояла в прихожей и молча смотрела на него, Петрова. А потом подошла ближе и прижалась к его плечу. И он обнял её, такую родную, мягкую, свою. Свою любимую жену. В голове крутились слова: «В горе и в радости. В бедности и в богатстве. В здравии и в болезни».

Горло перехватило. И он боялся, что если заговорит, то всхлипнет громко, как Костик. Он откашлялся и сказал, стараясь изо всех сил, чтобы голос не дрогнул:

– Я там, на работе, решил все проблемы... Теперь на ужин не буду опаздывать... Прости меня, пожалуйста, что я заставлял тебя ждать... Пожалуйста, прости меня...

Таня прижалась сильнее, и он почувствовал, что рубашка на плече его стала мокрой. Потом она подняла голову и тихо ответила:

– Хорошо, Серёжа. Я прощаю тебя.

И Петров уже радостно сказал:

– Так есть хочу! Картошечки бы жареной, а? Давайте картошки нажарим? Помнишь, мы с тобой картошку всегда жарили, когда денег не было? И она была такой вкусной! Помнишь?

Ольга Рожнёва

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
ЖИВЫЙ В ПОМОЩИ ВЫШНЯГО.
Был обычный осенний день, когда к окнам старенькой избушки на улице Н. подошёл высокий полный мужчина лет пятидесяти, с маленькими бегающими глазками. Он оглянулся вокруг и тихонько заглянул в окно. Хозяйка избушки и не подозревала о постороннем.

Анна Максимовна, или по-простому баба Нюра, сидела на любимом стареньком диване и вязала носки. Баба Нюра была невысокой, худенькой, седой и казалась хрупкой. Этакая старушка-одуванчик. Но видимость эта была обманчивой: мало было дел, которые не умели бы делать её до сих пор ловкие натруженные руки. И голова ещё, слава Богу, работала хорошо, умная она была, эта Нюра. Вот только память в последнее время подводила...

В окна стучали мокрые ветки и бил затяжной октябрьский дождь. А в доме было уютно: потрескивали дрова в печке, горела лампадка перед образами, серая кошка Муся дремала рядом с хозяйкой и потягивалась во сне.

Нюра подняла голову, посмотрела вокруг: хорошо дома! Дом старинный, ему лет сто пятьдесят будет. Когда-то здесь было шумно и весело. Нюра прикрыла глаза, и воспоминания понеслись чередой. В последнее время она всё чаще вспоминала детство, юность. Забывала недавние события, иногда долго вспоминала, какой день сегодня или что случилось вчера. А вот далёкие воспоминания приходили как будто въяве, вплоть до голосов братишек, запаха маминого пирога, журчанья весеннего ручья, где пускали они детьми кораблики, вплоть до мелодии школьного вальса... Нюра вздохнула: когда прошлое помнишь лучше, чем вчерашний день, это называется одним словом – «старость»... Как быстро она пришла...

Она была юной девушкой, когда погибли родители под колёсами грузовика пьяного совхозного шофёра. Нюра не отдала в детдом младшеньких – Колю, Мишу, Клаву. Вырастила, на ноги поставила. Коля с Мишей до сих пор мамой кличут, как и взрослые уже дети Клавы. К ним и поехала Клавдия в гости, навестить. А она, Нюра, осталась совсем одна в этом стареньком доме, таком же стареньком, как сама хозяйка.

– А вот и не одна, – сказала тихо Нюра серой кошке Мусе. Отложила вязание, подошла к иконам, взяла Псалтирь.

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

Сильный стук в окно прервал молитву. Нюра вздрогнула, подошла: в залитом дождевыми каплями стекле маячило мужское лицо. До хозяйки донеслось:

– Откройте, пожалуйста, мне очень нужна помощь!

Нюра открыла дверь, и нежданный гость с порога зачастил:

– Такое дело, значит, я тут вчера ехал, подвозил одного человека. Колесо спустило, и пока я возился, обронил как-то случайно кассету. А она очень ценная! Я снимал свадьбу своего начальника в Германии. И потерял... Начальник сказал: не найду – уволит! Вот приехал объявление дать, чтобы, значит, кто найдёт, вернул. За вознаграждение, конечно! Я за эту кассету... да тыщ десять не пожалею!

– А какую помощь вы от меня ждёте? – строго спросила Нюра.

– Да я ведь не местный, разрешите мне ваш адрес в объявлении указать. Кто найдёт, пусть вам занесут, а я приеду заберу. Вот телефон вам оставлю свой. Помогите, пожалуйста!

Нюра вздохнула:

– Ну, что ж, ладно...

Записав адрес и имя хозяйки, мужчина распрощался. Нюра из окна посмотрела ему вослед и пошла тихонько на кухню. Для себя одной готовить совершенно не хотелось, но всё же нужно было сварить хоть какую-то похлёбку. Да и Мусю пора рыбкой покормить.

Грибная похлёбка была почти готова и по избе разливался её аромат, когда в дверь постучали. На пороге стоял молодой симпатичный парень. Он вежливо улыбался:

– Здравствуйте, я по объявлению. Вот как прочитал ваше объявление, так и пришёл. Вашу кассету я вчера подобрал, принёс в целости и сохранности. Вот, пожалуйста! А мне как раз очень деньги нужны! Семья, знаете ли. Жена, детишки. Третьего ждём, – и он улыбнулся открытой доброй улыбкой.

– Третьего... – повторила Нюра и тоже улыбнулась парню. Он ей сразу понравился. Потом подумала: «Да та ли кассета?» Набрала оставленный ей номер полного мужчины. Тот ответил сразу. Да, кассета была определённо той самой. И на ней было написано: «Германия. Свадьба».

Одна незадача: полный мужчина мог приехать за кассетой только вечером, а обаятельный парнишка не мог ждать: уезжал из города со всей семьёй в деревню к тёще. То на бензин денег не мог найти, а тут такое чудо: на вознаграждение за кассету он теперь и продуктами в дорогу запасётся, и тёще с тестем подарки купит. А тёща ждёт: день рождения у неё, юбилей.

– Юбилей... Продукты в дорогу, – тихо повторила Нюра.

– Вы нас выручите, правда?! – голос полного мужчины в трубке был умоляющим. – Дайте этому пареньку денег, а вечером я вам привезу все десять тысяч... Мы, православные, должны помогать друг другу, правда?

– Правда... – ответила Нюра.

Накинула плащ, взяла зонтик, и они пошли в сберкассу. На книжке у Нюры деньги были: на смерть откладывала... Скоро восемьдесят пять стукнет, пора уж и о смерти позаботиться. Ребятишки, конечно, и сами похоронили бы, но ведь у всех семьи, а похороны нынче недёшевы... Пока шли, парнишка рассказывал о семье, о детях, о том, как ждут они с женой третьего. И Нюра растроганно слушала его бесхитростный добрый рассказ, любовалась искренней, обаятельной улыбкой.

В сберкассе была длинная очередь, и парнишка остался ждать на улице. Нюра стояла в очереди и думала: «Слава Богу, что деньги у меня есть, смогу людям помочь».

Стоять было тяжело, ноги быстро устали, и она стала молиться про себя, как привыкла. Она знала многое из Псалтири наизусть: «Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелам Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих...»

Нюра сняла деньги и вышла на улицу. Она уже хотела протянуть ждущему её парнишке пачку новеньких купюр, но вдруг как будто кто-то подтолкнул её под руку и она неожиданно для себя самой сказала:

– Деньги-то я сняла. Только на улице не отдам. Сейчас ко мне домой вернёмся, там у меня младшие братья должны приехать в гости. Кассету глянут. Я ж в них сама-то не разбираюсь.

Тут же ей стало стыдно за себя: она как бы недоверие проявила к человеку хорошему. И, стараясь загладить вину, добавила:

– Дом рядышком, сейчас быстренько обернёмся. Я тебя похлёбкой угощу... Грибная... Сама собирала грибы – одни белые.

Лицо парня скривилось, а глаза перестали быть добрыми. Он оглянулся по сторонам: кругом шёл народ. Парень злобно прошипел:

– Пошла ты вон, дура старая, со своими белыми грибочками!

И, развернувшись, быстро скрылся в толпе.

А Нюра отшатнулась как от удара, постояла немного, приходя в себя, и побрела домой. Шла и плакала. Было такое ощущение, как будто потеряла она хорошего знакомого, к которому уже успела почувствовать симпатию. Как будто на глазах её исчезла куда-то замечательная семья: обаятельный парнишка и его жена, ждущая третьего ребёнка, и двое малышей, и тёща с тестем, которые где-то в деревеньке собираются праздновать юбилей и ждут не дождутся гостей...

Потом потихоньку стала читать про себя Псалтирь и на душе стало легче. От слов молитвы ушли обида и печаль. Под ногами шуршали жёлтые листья, а дома ждали горячая печь, и серая Муся, и грибная похлёбка. Хорошо!

Подходя к дому, увидела соседку, добродушную и разговорчивую Татьяну. Поздоровались, и Таня с ходу запричитала:

– Баба Нюра, ты смотри никому двери не открывай, тут мошенники объявились, они за пару дней пол-улицы нагрели! Чего ты там бормочешь? Молишься?

И вдогонку Нюре проворчала:

– Ох уж эти бабульки, всё молятся да молятся, а сами ж как дети малые – любой мошенник обманет... Двери, говорю, получше запирай!

Ольга Рожнёва

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
ЗВОНОК ПО СОТОВОМУ ТЕЛЕФОНУ.
Эта история случилась со мной на днях, когда я ездила из Оптиной Пустыни в Козельск по послушанию. Послушание выполнила. Пришла пора возвращаться в монастырь. А день уже заканчивается, маршрутки перестают ходить. Вот и в Оптину последняя по расписанию пошла. Бегу я за ней, а сумка тяжёлая. Нет, точно не успею… И не успела. Можно и пешком, конечно, дойти, но вот поклажа моя… Да и устала под конец дня…

Подходит рейсовая маршрутка, которая по городу ездит. Пустая почти. Сажусь я в неё и спрашиваю: «А вот только что Оптинская маршрутка ушла. Мы её не догоним на какой-нибудь из городских остановок?»

Водитель оборачивается ко мне не спеша. Смотрит на меня тяжёлым взглядом. Сам здоровый такой. Ручищи на руле огромные лежат. «Вот это здоровяк», – думаю…

А он отворачивается и угрюмо так цедит сквозь зубы: «Не, не догоним». Достаёт из кармана сотовый телефон и начинает кому-то названивать. «Ну, – думаю, – конечно, если ты во время движения своей маршрутки ещё и по телефону будешь лясы точить, то точно не догоним». А он так спокойно чего-то там болтает. Сижу я и злюсь на саму себя, что на маршрутку опоздала, на погоду дождливую, слякотную. На здоровяка невежливого. Хотя знаю, что злиться – смысла нет. «Никогда не бегите за уходящим автобусом – это был не ваш автобус…»

И осуждать ведь – тоже нельзя. Сижу и пытаюсь придумать добрый помысел об этом здоровяке. Я когда-то даже рассказ написала «Фабрика добрых помыслов». Там речь идёт о словах Паисия Святогорца. Старец писал о том, что необходимо терпеть немощи окружающих людей, покрывать их любовью. Не поддаваться помыслам осуждения, недоверия.

А для этого придумывать добрые помыслы в отношении окружающих. Пытаться оправдать их, пожалеть. Понять, что, возможно, у них были добрые намерения, просто не получилось воплотить их в жизнь. Пожалеть, даже если этих добрых намерений не было, придумать добрый помысел о таких людях. Старец называет эту мысленную работу «фабрикой добрых помыслов».

Маршрутка наконец-то с места сдвинулась. Здоровяк наболтался. Еду я и пытаюсь добрый помысел о нём придумать. Чтоб не осудить его, а оправдать как-то. «Так, – думаю, – у него, может, мама в больнице лежит. Или дома. Больная. А он ей звонит часто. Даже с дороги. Беспокоится о матери… Или нет. Вот ему срочно нужно детям позвонить. Проверить, что они там делают одни дома… А то, может, жена ждала звонка важного…» Еду и чувствую, что раздражение отошло. Вот и здоровяк мне уже кажется не таким вредным. А что? Хороший, наверное, человек… Просто вот озабочен срочными делами…

Смотрю в окошко: луч солнечный сквозь тучи пробился. Ура! Дождь кончается! Хорошо-то как!

Подъезжаем мы к остановке. Тут здоровяк ко мне оборачивается и говорит: «Догнали мы Оптинскую маршрутку. Пересаживайтесь». Вот здорово-то! И с чего я взяла, что взгляд у него тяжёлый? Обычный такой взгляд… Можно сказать, даже добрый…

Я быстро пересаживаюсь в Оптинскую маршрутку. Она тоже полупустая. Протягиваю водителю деньги. А он спрашивает: «Ну что, чуть не опоздали?» Я улыбаюсь в ответ: «Да, я уж настроилась пешком идти. Вот погода только сырая да сумка тяжёлая».

А водитель, парнишка молодой, улыбается мне и говорит: «Да, пришлось бы вам пешком топать, если б не друг мой, водитель городской маршрутки, на которой вы ехали. Он мне позвонил и попросил притормозить немножко на остановке. Говорит: «Тут пассажирка одна к тебе опоздала. С сумкой большой такой. Ты уж её подожди, ладно? Жалко сестрёнку». Я и притормозил».

Вот тебе и здоровяк угрюмый! Сестрёнкой меня назвал…

Благодарю тебя, отче Паисий, за твоё наставление о фабрике добрых помыслов!

«Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей!»

Ольга Рожнёва

Оффлайн TimSvet

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 144
  • Благодарностей: 15
  • Пол: Женский
МОЛИТВА СВЯЩЕННИКА
Всё утро протоиерея Бориса, настоятеля храма Всех Святых, одолевали воспоминания. Прошлое виделось так ярко, так отчётливо, как будто было вчера. А ведь прошло уже лет пятнадцать… Да, пожалуй, не меньше…


Фото: архиепископ Вологодский и Великоустюжский МаксимилианОтец Борис только что отслужил литургию. Высокий, широкоплечий, плотный, с чёрной, начинающей седеть бородой, батюшка благословлял народ. Люди подходили ко кресту. Их было много – выстроилась целая очередь. Глаза радостные. Они ждали его взгляда, улыбки, внимания, пастырской заботы. И он смотрел на своих прихожан с отцовской любовью.

Вот пожилая пара. Недавно молился за них, оба болели одновременно. Отправлял к ним молодых сестёр с прихода. Вот из поездки вернулся Михаил. Давно ли отслужили молебен о путешествующем, а уже месяц прошёл. А вот Татьяна с мужем Алексеем и сыночком. Отец Борис вспомнил, как крестил одновременно сына и отца. Алексей сначала Таню в храм отпускать не хотел. Потом пришёл один раз вместе с ней – и остался. Сейчас он один из самых активных прихожан, помогает с ремонтом и с другими поручениями. А вот старая Клавдия – она в храме днюет и ночует…

Провожая старушку взглядом, отец Борис вдруг вспомнил, как пятнадцать лет назад ко кресту подходили лишь Клавдия да сторож Фёдор. Больше прихожан в старом храме не было. Он один шёл мимо полупустой свечной лавки к выходу, и старинные иконы в полутьме смотрели так печально…

Батюшка закрыл врата, а прихожане не спешили расходиться. Уходили только те, кто особенно торопился, остальные, как обычно, потихоньку собирались в трапезной на воскресный обед. Трапезная была большая, и приход дружный. А тогда, в самом начале службы в этом храме, он с трудом мог накормить не только Клавдию с Фёдором – самому приходилось туго. Да… Почему именно сегодня так лезут в голову воспоминания?

В высокие и узкие окна алтаря с ажурными решётками бил то ли снег, то ли дождь, а может, это был снег с дождём. Свет от разноцветных лампадок, жёлтые огоньки свечей в алтаре казались такими тёплыми и родными по сравнению с хмурыми, еле брезжащими сумерками зачинавшегося ноябрьского дня. И воспоминания снова нахлынули так ярко, что батюшка даже присел на стул. Да, тогда было такое же сырое и холодное ноябрьское утро. Отец Борис запомнил его на всю жизнь. Пожалуй, оно стало одним из поворотных в его судьбе.

Знаете, как бывает: идёт-идёт человек по жизненному пути и доходит до какой-то развилки. От этой развилки идут несколько дорог. Да-да, те самые дороги, которые мы выбираем. А с ними выбираем свою судьбу. Жаль, что часто не замечаем мы этой развилки, торопимся, несёмся на полной скорости. И только спустя годы, вспоминая прошлое, отчётливо видим себя на перепутье, у этого пересечения дорог и судеб.

Тогда тоже была суббота, и вот также отслужил он литургию. Только храм был холоден и пуст. Старая Клавдия жалась к печке, а вечно хмурый Фёдор сразу после службы пошёл за охапкой дров. Две старушки с клироса, закутанные в видавшие виды шали, побрели к выходу. Они не успели открыть дверь, как она распахнулась сама и вместе с порывом ветра вбежала женщина лет сорока пяти. Одета она была не совсем по-церковному: в брюках, в дублёнке и меховой шапке вместо платка. Но шапка была несколько набок, дублёнка распахнута, а по щекам её текли слёзы. Она неуклюже подбежала к отцу Борису и, упав в ноги, зарыдала. Отец Борис с трудом успокоил её, усадил на скамейку, расспросил о случившемся несчастье.

Оказалось, что женщину зовут Елизаветой. Дочка её, Таня, и только что родившийся внучок Егорка находятся в реанимации. Они всей семьёй так ждали этого ребёночка! Имена давно придумали. Если девочка – Леночка, а если мальчик – Егорка.

– Наш Егорка родился! Крошечка наш, солнышко ненаглядное! Танечка, доченька моя бедная! Кровиночка моя!

Женщина опять зарыдала, отец Борис с трудом добился от неё, что роды прошли неудачно: у дочери большая потеря крови и она впала в кому, а ребёночек родился в состоянии асфиксии и с какой-то патологией. Оба – на аппарате искусственного дыхания. Мрачный врач-реаниматолог сказал, что прогноз плохой. Знакомая опытная медсестра, подслушав совещание собравшегося в реанимации консилиума, шепнула Елизавете, что дочка и внучок её умирают, вопрос только в сроках отключения аппарата.

– Бабушка наша старенькая сказала мне к вам бежать, в церковь. Велела просить помощи у Бога и ваших, батюшка, молитв! Помогите, пожалуйста, помогите, батюшка! Ну, пожалуйста! Вы можете! Ведь можете? Вы же священник! Бог вас послушает! Кого же ему слушать, как не вас! Танюшка моя! Егорушка маленький!

И женщина опять зарыдала. Отец Борис почувствовал, как у него сжало сердце. Ему стало очень жалко эту молоденькую мамочку, так и не увидевшую долгожданного сыночка. Жалко младенца, который умирает, не припав к материнской груди, не встреченный любовью всей семьи. Его кроватка, игрушки (наверняка, купили) не дождутся своего маленького владельца. А где-то ходит молодой муж, папочка, который может потерять одновременно и жену, и долгожданного сына. Вместо радости все будут долго стоять на холодном ноябрьском ветру у двух засыпаемых снегом холмиков. Эта картина мгновенно пронеслась в голове батюшки, он взмахнул головой, отгоняя недоброе видение.

– Успокойтесь, Елизавета! Всё будет хорошо! Всё – будет – хорошо, понимаете?! Господь милостив! Он спасёт и мамочку, и младенчика! Будем молиться, просить у Него милости! Он обязательно поможет!

Елизавета потихоньку перестала рыдать, посмотрела с надеждой:

– Да, мама всегда говорила, что Бог есть! А если Он есть, Он вас обязательно услышит! Значит, всё будет хорошо! Ведь правда? Они поправятся?

Отец Борис проводил женщину до дверей. Устало вздохнув, стал собираться домой. Туда он с недавнего времени не спешил. Матушка Александра, забрав с собой сыночка Кузеньку, уехала к родителям. В этом в небольшом уральском городке батюшка служил уже три года. И все три года служба проходила в пустом храме.

Люди в городке много работали, жили небогато, летом предпочитали работать на своих дачных участках, выращивая нехитрое подспорье к зиме. Зимой женщины проводили выходные за стиркой и уборкой, пекли пироги, смотрели сериалы. Мужчины же собирались в гаражах, где под предлогом ремонта пили беленькую. В церковь многие из них попадали уже не своей волей, а ногами вперёд: в городке обычным делом была смерть от удушья, когда, напившись той самой беленькой, мужчина решал погреться, включал мотор, засыпал и уже не просыпался. Остальные тоже пребывали в каком-то страшном сне: словно, похоронив друга, шли выпить за упокой его души в тот же гараж.

Александра, тоненькая и хрупкая, зябко кутаясь в шаль, говорила:

– Мне страшно бывает за этих людей: проживают день за днём, не задумываясь о Боге, о душе, о смысле жизни, о том, что будет там, за её порогом… Отче, давай уедем отсюда! В другой, большой город. Мы с тобой тут не дождёмся прихожан. И помощи храму не будет. Как и нам с тобой, отче. Будем всю жизнь в нищете. Кузеньке вон на фрукты даже не хватает денег.

Отец Борис устало молчал. В первый год настоятельства он очень надеялся, что скоро появится паства. В храм придут прихожане, которых он, как пастырь, поведёт по пути спасения. Но храм наполнялся только на Крещение, Рождество и Пасху. На Крещение шли за святой водой, на Рождество – весёлые, дурашливые, нередко выпив, а на Пасху – с обязательными яйцами и куличами. В остальное время года храм пустовал.


Свяой праведный Георгий ЧекряковскийВ этот первый год отец Борис часто перечитывал, иногда даже вслух, для матушки, историю о священнике Георгии Коссове, который два года служил в селе Спас-Чекряк Орловской губернии в пустом храме, без прихожан. Никто не шёл на службу к молодому священнику. Лукавый искушал его мыслью бросить всё и сбежать. Пугал страхованиями. Батюшка поехал со своей скорбью в Оптину Пустынь к старцу, преподобному Амвросию. И преподобный Амвросий, увидев скорбного батюшку, прозорливо сказал ему слова утешения.

Отец Борис читал вслух об этих словах великого старца будущему священноисповеднику отцу Георгию и чувствовал, как сердце отвечает мгновенно взыгравшей радостью.

У отца Георгия об этом написано было так: «Как увидел меня батюшка Амвросий, да прямо, ничего у меня не расспрашивая, и говорит мне: ”Ну, чего испугался, иерей? Он один, а вас двое!” – ”Как же это так, – говорю, – батюшка?” – ”Христос Бог да ты – вот и выходит двое! А враг-то – он один… Ступай, – говорит, – домой, ничего вперёд не бойся; да храм-то, храм-то большой каменный, да чтобы тёплый, не забудь строить! Бог тебя благословит!» С тем я и ушёл. Прихожу домой; с сердца точно гора свалилась. И отпали от меня все страхования».

По молитвам старца скоро храм этого батюшки наполнился прихожанами; получился добрый, дружный приход. Сам же отец Георгий вырос в настоящего пастыря, стал известен далеко за пределами Орловской губернии. Имея дары прозорливости и исцеления, ревностный пастырь помогал всякой измученной душе. По свидетельству очевидцев, орловские богомольцы, приезжавшие к великому святому Иоанну Кронштадтскому, слышали от него: «Чего вы сюда приехали? У вас есть отец Георгий Коссов!»

А потом в селе был построен большой каменный храм, трёхпрестольный, потому что старый храм перестал вмещать всех прихожан. Стараниями отца Георгия были открыты в селе больница, приют для сирот, а также второклассная школа – единственная в уезде. Вот такая история.

Но на второй год служения отец Борис эту историю перечитывал всё реже. Он думал, что нет у него старца – так помолиться. А сам он, видимо, недостойный священник. И проповеди, которые он тщательно, подолгу готовил, а потом говорил в пустом храме, звучали, как ему казалось, жалко и неубедительно.

Да, он плохой пастырь. Он слишком молод, вид у него совершенно несолидный, борода и та растёт плохо. В смущении он сильно заикается от волнения. Кто будет слушать его – такого нерешительного, застенчивого, вспыхивающего румянцем, когда к нему обращаются за благословением? И молиться он не умеет. Нет у него дерзновения в молитве. Вот и не идут люди в храм.

К концу третьего года матушка забрала Кузьму и уехала к родителям. Уехала погостить, но не возвращалась уже три месяца. Отец Борис отчаянно скучал по ней и по двухлетнему Кузеньке. Проходя мимо кроватки, останавливался, брал в руки его любимую игрушку – плюшевого мишку, гладил по бархатистым ушам, по коричневой пуговке носа, основательно изгрызенной зубками сынишки и, тяжело вздохнув, говорил мишке:

– Скоро, скоро наш Кузенька приедет! Вот ещё немножко подождём его… Сейчас сыро, слякоть… Куда с малым в дорогу?.. А вот выпадет снежок, Саша с Кузенькой и приедут. Будем на санках кататься, снеговика слепим.

Но сегодня отец Борис не подошёл к мишке. Если бы мишка мог, он удивился бы тому, как необычно выглядел батюшка: всегда аккуратный, сегодня прошёл в комнату прямо в ботинках, подошёл к иконам и рухнул на колени. А если бы плюшевый медвежонок мог слышать, он услышал бы, как плачет батюшка:

– Господи, прости меня, недостойного! Я ведь так ответил этой несчастной женщине, как будто был уверен, что услышишь Ты мои молитвы! Господи, я сам не знаю, как я посмел её обнадёжить… Я ведь и молиться-то толком не умею… Прости меня, пожалуйста! Не посрами надежды рабы Твоей Елизаветы на милость Твою! Смилуйся, Господи, смилуйся! Ребёночек маленький, Егорка, и мамочка его Татиана… Не оставь их милостью Своей, Господи, Боже наш! У меня вот тоже Сашенька есть и сыночек, Кузенька мой милый… А если б они… Пресвятая Богородица, прими мою недостойную молитву… Смилуйся, Владычице, смилуйся, преложи скорбь на радость… Не оставь нас, грешных, не имущих дерзновения, не смеющих взирати на высоту славы Сына Твоего и Бога нашего!

Батюшка не помнил, сколько продолжалась его молитва, сколько поклонов он сделал в холодной комнате перед святыми иконами. Когда он уже не мог больше плакать и молиться, то с трудом встал, но распрямиться сразу не получилось. Так, хромая, подошёл к окну, прислонился пылающим лбом к холодному стеклу и – вместо грязной черноты увидел белоснежную улицу. В свете уличного фонаря искрились падающие снежинки – всё казалось таким чистым, таким радостным. Батюшка почувствовал, что боль с тревогой ушли, а в душе появились мир и покой. Часы пробили час ночи. Поздно уже, а завтра литургию служить…

Отец Борис, тихо радуясь обретённому душевному миру, подошёл к кроватке сынишки, погладил плюшевую голову медвежонка и улыбнулся.

На следующее утро, в воскресенье, когда он уже облачился, собираясь служить литургию в пустом храме, случилось необычное. Сначала батюшка услышал громкие радостные голоса. А выглянув из алтаря, первым делом увидел сияющее белое пятно, которое приближалось к нему. Отец Борис спустился по ступенькам и разглядел, что этим пятном был огромный букет белых роз. Их несла вчерашняя женщина, Елизавета. А за ней шёл молодой мужчина, и ещё мужчина постарше, и две молоденькие девушки, и сияющая старушка…

Они кланялись ему, наперебой рассказывая что-то. Потребовалось какое-то время, чтобы он понял всё, что они пытались сказать. Танечка и Егорка живы! Не только живы, а уже переведены с первого этажа реанимации на второй, в детское отделение. И выздоровление случилось мгновенно. Так что весь медперсонал больницы заговорил о чуде.

Подле Тани и Егорушки в ожидании агонии сидели медсестры. Внезапно они одновременно увидели, как показатели умирающих пришли в норму, а сами умирающие очнулись. Татьяна стала спрашивать о ребёнке, Егорка начал реветь, требуя кормёжки. Медсёстры, находящиеся в разных палатах, бросились к дежурному врачу и столкнулись у него на пороге. Главное, в одно и то же время – в час ночи! Вот чудо так чудо!

Отец Борис служил литургию, а потом говорил проповедь. Его слушали внимательно: Елизавета, двое мужчин, молоденькие девушки, сияющая старушка. Довольные и радостные, стояли Фёдор с Клавдией. Бабушки на клиросе пели необычно слаженно. А когда отец Борис договорил проповедь и все пошли ко кресту, он понял, что ни разу не сбился. Даже не заикался. Потому что не думал о том, как он говорит и как выглядит.

Думал же он о людях, которые стояли перед ним в ожидании его пастырского слова, молитвенного предстояния перед Богом. Смотрел на них, своих первых настоящих прихожан, и чувствовал любовь к ним. Так вот в чём дело! Нужно почувствовать эту любовь, эту тревогу и боль. Тогда рождается пастырь.

«И овцы слушаются голоса его, и он зовёт своих овец по имени и выводит их… и идёт перед ними, а овцы за ним идут, потому что знают голос его. За чужим же не идут, но бегут от него, потому что не знают чужого голоса… Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец» (Ин. 10, 11).

Когда отец Борис возвращался домой, ему казалось, что он стал старше лет на десять. Ещё он чувствовал сильную усталость. А на душе было светло.

Подойдя к дому, он сначала не мог понять, что не так. А потом сообразил: в доме горел свет, из трубы валил дым. Отец Борис почувствовал, как защипало в носу и захотелось плакать. Не спеша входить, стоял на крылечке и слушал доносящийся до него милый голос Саши, щебетанье Кузеньки. Падал снег. И небо и земля становились совсем другими – новыми, белоснежными.

Ольга Рожнёва