Перед созданием темы или сообщения следует прочесть:  Правила форума

Автор Тема: Православные рассказы  (Прочитано 14983 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Miranda

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 3511
  • Благодарностей: 137
  • Пол: Женский
Мама Валерии, Виктории, Маргариты, Александра, Вероники и Василисы.

Оффлайн TimSvet

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 348
  • Благодарностей: 19
  • Пол: Женский
ПРОМЫСЛ БОЖИЙ НЕ ОБИЖАЕТ НИКОГО
Рассказ
Ольга Рожнёва

В келье паломнической гостиницы Оптиной Пустыни стояла тишина: все сестры, кроме меня и Натальи, трудились на послушаниях. У меня послушание начиналось после обеда, и пока я печатала заказанную мне статью на ноутбуке, а Наташа болела и читала книгу о старце Паисии Святогорце. Время от времени она зачитывала мне вслух отрывки из этой книги.
– Оль, смотри, как хорошо сказано: «Промысл Божий – это действие Божие, которое ставит человека в наилучшие условия с точки зрения его спасения».

– Да…

– «Суть не в том, чтобы человек живой остался, а чтобы не умер без покаяния. Смерть сама по себе не есть зло – зло есть смерть во грехах»…

– А это, кажется, святого Иоанна Златоуста слова…

– Знаешь, Оль, я вот о смерти так думаю: не будет воли Божией – человек нипочём не умрет. А если есть – Господь отнимает Свою Божественную благодать, убирает защиту – и человек умирает.

Я вспоминаю строки из Псалтири: «Отымеши дух их, и исчезнут, и в персть свою возвратятся. Послеши Духа Твоего, и созиждутся…» – и согласно киваю головой. А Наташа задумчиво продолжает:

– Знаешь, моя сестра с седьмого этажа выбросилась и жива осталась… Не было, видимо, воли Божией ей умирать – срок ее еще не пришел…

– С седьмого?!

Я подсаживаюсь ближе к Наташе, и она рассказывает мне о своей сестре и даже разрешает пересказать ее историю, изменив все имена.

Алена, ее младшая сестра, была невысокая, хрупкая, светловолосая. Наташа характером пошла в отца, человека доброго, но властного, с сильным характером. А Алена – в маму: спокойную, мягкую, кроткую.

Росла она скромной, домашней, любила шить, вязать. Рано научилась стряпать и на все семейные праздники накрывала чудесный стол. Еще любила животных и мечтала стать ветеринаром. Мечта ее не осуществилась: Алена вышла замуж сразу после школы и по настоянию мужа стала домохозяйкой.

Муж ее, Сергей, работал руководителем крупной фирмы. Он был старше Алены лет на десять, а выглядел еще старше из-за всегда сурового вида. Он чем-то напоминал строгого и властного отца Алены, который умер, когда сестры еще учились в школе. Только доброты отца Наталья в нем не замечала. Он ей как-то сразу не понравился. А вот Алена влюбилась. Высокий брюнет, широкий в плечах, – девушки на него засматривались. Сергей шел по жизни уверенно, дела ладились, бизнес процветал.

Наташа нечасто, но бывала в гостях у сестры; в основном та приглашала ее в отсутствие мужа, так как тот гостей жены не признавал. Гостями он считал только партнеров по бизнесу, к приходу которых Алена должна была накрывать стол по всем правилам этикета. Гости обычно восхищались кулинарными талантами Алены, делали пару комплиментов Сергею по поводу красоты и молодости жены, а затем забывали о ней до конца вечера.

Первые годы Алена встречала Наташу радостной, с удовольствием показывала собственноручно сшитые шторы и вышитые салфетки: ей нравилось украшать свой новый дом, встречать мужа вкусным ужином. Спустя несколько лет радости поубавилось. А потом Алена заскучала. Ей, видимо, было одиноко. Детей муж не хотел, точнее – хотел, но позднее, лет через десять-пятнадцать. А пока, по его словам, супруги должны были «пожить для себя». Даже домашних животных муж заводить не разрешал: у него была аллергия на шерсть.

Жизнь «для себя» в их семье получалась такая: Сергей приходил домой поздно, он много работал, а после работы нужно было пойти на корпоратив, или в сауну, или на боулинг. И в какое бы время он ни вернулся домой, жена должна была ждать его с готовым ужином и при полном параде.

По мнению Наташи, на жену Сергей смотрел примерно так же, как на новую стиральную машину или суперпылесос – вещи красивые, удобные, полезные… О чем Наташа и говорила с возмущением сестре при встрече. Но Алена такие высказывания не поддерживала, мужа не критиковала и мягко переводила разговор на другую тему.

Вскоре ей стало не до скуки: у мужа заболела мать, и Алене пришлось взять на себя уход за ней. Мама родила Сергея поздно, была уже старым человеком, а после того, как, упав, сломала шейку бедра, самостоятельно передвигаться не могла. Каждый день Алена ездила к свекрови, а потом Сергей выгодно продал квартиру матери и перевез ее к себе. Сам он почти не заходил в комнату больной, и Алена ухаживала за ней одна: стирала, меняла памперсы, кормила и делала прочие необходимые дела.
Старушка была раздражительна, нетерпелива; она и в былые годы не отличалась покладистостью, а заболев, стала особенно привередлива. Могла бросить в невестку тарелку, если обед ей не нравился. Или пнуть здоровой ногой, если была не в настроении. Алена всё это сносила терпеливо. Теперь ей приходилось тяжело вдвойне: она по-прежнему должна была кормить мужа вкусными завтраками и ужинами, встречать его при полном параде, накрывать достойный стол для гостей и при этом быть постоянной сиделкой у больного человека.

Наташа жалела сестру: она и так всегда была тоненькой, а теперь и вовсе стала прозрачной. И очень грустной. Муж всё меньше обращал на нее внимания. Иногда он не приходил ночевать. Мог пропасть на несколько дней, а вернувшись, вел себя как ни в чем не бывало. Наталья возмущалась бесхарактерностью сестры. Она советовала ей принять какие-то меры и подействовать на Сергея, но Алена была слишком мягкой, слишком нерешительной и пасовала перед жестким, властным характером мужа, продолжая подчиняться ему во всём. Видимо, она всё еще любила его.

Пролежав лет пять, свекровь умерла. В последнее время характер ее смягчился, душа стала отзываться на доброту и терпение невестки, и перед смертью она даже целовала ей руки и просила прощения за все свои выходки.

Возраст Алены перешагнул за тридцать, и теперь она очень надеялась, что муж разрешит ей родить ребенка. Но Сергей думал иначе. Как-то вечером он посадил жену в машину, привез в однокомнатную квартиру на окраине огромного города и объяснил, что разводится с ней, и теперь Алена будет жить здесь. Он больше не любит ее и собирается жениться на другой женщине, а она, Алена, пусть благодарит его и за эту квартиру. Она и ее не заслужила, потому что ни дня в своей жизни не работала, а просидела все эти годы на его шее.

Затем он захлопнул за собой обшарпанную дверь и ушел в свое новое счастливое будущее. И Алена долго сидела на пустой грязной кухне, где кроме старой плиты и раковины, видавшей лучшие времена, ничего не было. Время остановилось. И Алена совсем не знала, что делать дальше. И будет ли это дальше вообще. В комнате стоял диван, и под утро она, не раздеваясь, заснула. Проснувшись, испугалась, что проспала и не успеет с завтраком. А потом поняла, что готовить этот завтрак больше некому. И жить ей, Алене, тоже, наверное, больше незачем.

Она несколько раз ездила «домой», но дверь ей не открывали, замки сменили. А один раз открыли, но лучше бы этого не делали, потому что на пороге Алена увидела высокую молодую девушку. Она была намного моложе Алены, но вид у нее был очень уверенный. Она строго спросила:

– Сколько вы еще будете нам надоедать? Разве вы не понимаете, что вас больше не любят?! У вас что, совсем нет чувства собственного достоинства? Пора бы уже и завести – в вашем-то возрасте! Что? Какие вещи?! Ваши вещи?! Да какие там ваши вещи – на помойке они!

Дверь захлопнулась перед носом Алены. Она долго стояла у этой закрытой двери и никак не могла сообразить, что она должна делать дальше, а потом медленно побрела прочь. Дверь снова открыли, и высокая девушка вышла вслед Алене, сунула ей в руку большой пакет и негромко сказала:

– Мне стыдно за вас! Посмотрите на себя: вы же похожи на побитую собаку! Как с вами Сергей жил – я просто поражаюсь…

Девушка ушла. Она шагала широко и уверенно и держала себя тоже уверенно. И была полна чувства собственного достоинства. Алена вяло подумала, что, наверное, такая девушка, действительно, больше подходит ее бывшему мужу. А не она, Алена, у которой нет ничего своего. Никакой своей жизни. И ее больше не любят. А еще – она похожа на побитую собаку. Какой мужчина согласится жить с женщиной, похожей на побитую собаку?!

Алена заглянула в пакет: из него торчали скомканные салфетки, которые она когда-то старательно вышивала. Она вспомнила, как стремилась передать красоту цветка на вышивке. И как украшали эти салфетки их семейный стол. Медленно достала салфетки, аккуратно сложила их и оставила отчего-то на грязной осенней дорожке. Она шла по этой дорожке и плохо видела ее: в глазах всё расплывалось. Шел дождь, и Алена не могла понять: дождинки на ее щеках или слезы. Она лизнула одну дождинку, и та оказалась соленой.

Новая жизнь Алены не клеилась. Она нашла работу лифтера, с людьми почти не общалась, только по службе. И еще Алена начала пить. Наташа долго не замечала ее пристрастия к спиртному. Это бывает у таких домашних, скромных женщин, как Алена: их бытовое пьянство долго остается незаметным для окружающих. Алена работала, а после смены пила одна на кухне, засыпала нередко сидя за столом, а затем снова шла на работу.

Наталья приходила к сестре, но долго не могла понять, в чем дело. В первое время Алена не пила в ее присутствии, прятала бутылки. Наташа только удивлялась запустению в квартире и тому, что всегда аккуратная сестра не пыталась эту квартиру отмыть, украсить, сделать уютной. Она всегда так любила вышивать, вязать, а сейчас нигде не было ни салфетки, ни коврика. Даже тюль Алена не повесила на давно не крашенное кухонное окно, откуда с высоты седьмого этажа просматривался только пустырь.
К тому времени Наташа пришла к Богу, воцерковилась. Она была крещеной, в детстве ее окрестила верующая бабушка. А вот Алена была некрещеной, так как к моменту ее рождения бабушка уже лежала больная, а больше некому было позаботиться о крещении ребенка.

Теперь Наталья стала думать о том, как окрестить Алену, но та никак не могла собраться в церковь. Глаза у младшей сестры стали совсем грустными, и вела она себя так, как будто жизнь для нее кончилась. И продолжает она жить только по необходимости, не ожидая уже ничего хорошего от будущего.

Когда Наталья поняла, что сестра пьет, то остановить ее уже не могла. Алена пошла в отпуск, и у нее начался настоящий запой. На работу идти было не нужно, и она пила и засыпала, а проснувшись, пила опять. Как-то Наташа приехала к сестре и услышала ее жалобы на то, что в квартире развелось много пауков. Она, Алена, уже и дихлофос купила, и с веником за ними гоняется, а их всё больше и больше.

Наташа осмотрелась, пауков нигде не увидела, и это показалось ей очень странным. Ей и в голову не могло прийти, что у сестры, тоненькой и хрупкой, очень быстро развился алкогольный психоз. Возможно, более крепкая женщина до такого состояния дошла бы только через несколько лет, но Алена достигла его рекордно быстро.

Наташа отобрала у сестры спиртное, которое та уже перестала от нее прятать, приготовила обед, уложила Алену спать и ушла. А на следующий день состояние Алены ухудшилось. Теперь сестра жаловалась, что пауки везде. И главное – появился среди них новый, самый большой, белый и противный, который лезет Алене прямо на ноги, и стряхнуть его она никак не может. Еще младшая сестра стала слышать за окном церковную музыку и пение, в котором четко различалось: «Аллилуйя тебе, Алена, аллилуйя!»

Наташа, испугавшись, вызвала «скорую», узнала, что у сестры «белочка» – так назвал медбрат белую горячку. Медики оказались людьми опытными, спорить с Аленой не стали, а, наоборот, пообещали главного паука отловить и на шприц посадить, для чего демонстративно достали большой шприц и пригрозили пауку. И Алена охотно согласилась поехать с такими милыми и понимающими людьми, обещавшими прогнать нахальных пауков.

Алену увезли в психиатрическую больницу. Алкогольный психоз сняли, а поскольку выглядела Алена еще вполне прилично и вида алкоголички приобрести просто не успела, то выписали ее очень быстро.

Наталья пришла навестить сестру, а та уже снова отмахивалась от белого жирного паука, который, по ее словам, не давал ей никакого покоя. Наталья уложила сестру на диван и пошла на кухню готовить обед, предварительно выбросив всё заново купленное Аленой спиртное. Когда она заканчивала варить суп, то услышала скрип балконной двери и почувствовала порыв холодного зимнего ветра. Наташа пошла в комнату и, не увидев сестры, вышла на открытый балкон. На своем балконе Алены не было, и Наташа посмотрела на балкон соседей. Ей и в голову не могло прийти, что смотреть нужно вниз. Потом она услышала крик: «Смотрите: женщина выбросилась из окна!»

Глянув вниз, почувствовала, что сейчас сердце остановится: далеко внизу, на снегу лежало тело ее младшей сестры. Наташа как во сне набрала номер и вызвала «скорую помощь», потом медленно спустилась вниз. Возле Алены стояло несколько человек, но никто не решался трогать ее.


Наталья села на снег рядом с сестрой и просидела, пока приехавшие медики не увезли Алену в реанимацию. Ей повезло дважды: она упала в большой сугроб, и снег был не застывшей глыбой, а мягким, пушистым, свежевыпавшим: как раз шли сильные снегопады. Падение притормозили также веревки с постельным бельем соседей нижнего этажа. Тем не менее состояние Алены было критическим, и врачи почти не оставляли ей шансов на жизнь.
Наталья приняла решение окрестить сестру, она не хотела отпускать ее в вечность некрещеной. Встал вопрос: как претворить это решение в жизнь? И тут, по словам Наташи, всё получилось так, как будто ей помогали ангелы. Заходит она в корпус реанимации – и нос к носу сталкивается с батюшкой.

Оказывается, отец Роман приходил причастить тяжелобольного человека. Батюшка внимательно выслушал Наташу и сразу же направился в палату к ее сестре, пообещав посмотреть, чем он сможет помочь. На тот момент Алена так и продолжала оставаться без сознания и лишь на незначительные мгновения приходила в себя.

Через некоторое время батюшка вышел, и лицо его, хоть и радостное, выражало сильное недоумение или, как выразилась Наташа, «ошарашенность». При входе священника в палату Алена очнулась. Это уже удивительно, так как врачи видели ее только в роли домашнего растения и не более того. Одна ее медицинская карта была сравнима по толщине с романом «Война и мир».

Отец Роман окрестил больную, предварительно выяснив, раскаивается ли она в содеянном. И после крещения Алена пошла на поправку, причем с удивительной скоростью. Разговаривать пока не могла, так как была подключена к аппарату искусственного дыхания, но при виде сестры жестикулировала вполне активно. Через некоторое время трубку вынули, и она начала, хоть и с трудом, но говорить, чем доставляла небывалую радость сестре и всему медперсоналу, не ожидавшему от нее после такого падения вообще каких-либо проявлений умственной деятельности.

А Алена продолжала удивлять: будучи человеком стеснительным, она, начав говорить, стала отказываться от судна и проситься в туалет, который, по ее словам, находится по коридору налево, и там постоянно курят сестрички. Откуда она это узнала, загадка, ведь привезли ее в бессознательном состоянии, крепко привязали к кровати, и на тот момент ее никто еще не отвязывал. Также она могла рассказать, где находится ординаторская и пост дежурной медсестры, хотя до этого в реанимации никогда не лежала и знать этого расположения никак не могла.

Наталья знала, что часто жизнь людей, принявших крещение в зрелом возрасте, резко меняется. Как будто они получают в жизни второй шанс:

– Понимаешь, Оль, я видела на примере собственной сестры, как сюжетная линия ее судьбы полностью меняется и начинает вести ее к свету из тьмы. Наверное, звучит высокопарно, но… Ты меня понимаешь?

– Понимаю, Наташенька… Только вместо «сюжетной линии судьбы», наверное, будет правильно сказать: Господь Бог?

– Ну да! Я ж тебе и начала рассказывать о Промысле Божием в жизни человека!

Алена вышла из больницы, отлежав довольно долго сначала в реанимации, а потом в травматологии. Но вышла, можно сказать, своими ногами, правда, с палочкой, прихрамывая. (От палочки она отказалась примерно через полгода.) Глаза ее ожили, и в них появилась радость жизни. Сестры шли не спеша по весенней тропинке, и Алена ежеминутно останавливалась, чтобы полюбоваться весенней травой, желтыми цветочками мать-и-мачехи, букашками в траве, чтобы послушать веселый щебет птиц.

Наташа сделала ремонт в квартире сестры, и теперь там было вполне сносно. Она очень боялась, что когда придет к Алене в следующий раз, то снова обнаружит у нее спиртное. Но такого больше не случалось. При очередном визите она увидела, что на кухне и в комнате сестры появились самодельные горшочки с цветами, а на столе стоял букет полевых цветов. Наталья смотрела на этот простенький букет, и ей хотелось плакать: он означал, что прежняя Алена, та, которую она знала в детстве и юности, – вернулась.

Алена стала вместе с сестрой постоянной прихожанкой храма иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Видимо, после пережитой клинической смерти неверующим человеком оставаться трудно…

Нашла себе Алена и новую работу. Она стала помогать волонтерам в собачьем приюте, который находился рядом с домом, на пустыре. А потом, окрепнув, сама стала волонтером. Заботилась о собаках, об их здоровье, о прививках, брала на передержку, искала кураторов. Когда Наталья навещала сестру, та уже не грустила. Да и грустить ей было некогда.

Она объясняла Наташе, что передержка – это временный приют, когда берут домой щенка, больную собачку или здоровую, но совершенно домашнюю, которой будет тяжело в клетке приюта, – в общем, по разным причинам. А куратором называют человека, который опекает животное и морально отвечает за всё: лечение, передержку, подбор новых хозяев. Наташа постоянно встречала у сестры очередного Бобика или Тузика, спасенного от неминуемой гибели.

У Алены появились друзья-волонтеры, и Наташе при знакомстве они понравились и показались людьми сильными, добрыми, открытыми. Еще у Алены теперь была своя собака. Пес, попавший под поезд. Нашли его около депо. Много людей проходило мимо на работу утром и вечером, но никто не оказал собаке реальной помощи. Наиболее жалостливые кидали еду умирающему псу, но он не ел. Волонтерам сообщили, что у собаки «порезана лапа и торчит кость», но сделать они сами ничего не могут. На деле оказалось, что часть лапы была просто оторвана. Когда Алена и ребята приехали за песиком, он умирал. Лапу ампутировали выше колена, песика выходили, и Алена оставила его себе.

Выздоровевший пес был назван Рексом и оказался умным и красивым, вот только передвигался он, сильно хромая. В хозяйке Рекс души не чаял. Наталья спросила, почему Алена не оставила себе здоровую собаку. И сестра ответила, что для здоровой собаки хозяина найти легко, а пес-инвалид никому не нужен.

Алена спасла Рекса, а песик познакомил хозяйку с Алексеем, хозяином красавицы-спаниеля Глори. Алексей работал ветеринаром в частной клинике. Он заинтересовался хромотой Рекса, а узнав о его чудесном спасении, предложил Алене свои бесплатные консультации. Консультации эти, по мнению Наташи, происходили подозрительно часто. И интуиция ее не подвела: дело закончилось свадьбой и венчанием. Но это уже совсем другая – счастливая – история. Ведь Промысл Божий не обижает никого.
« Последнее редактирование: 26 Февраль 2013, 09:13:29 от TimSvet »

Оффлайн Miranda

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 3511
  • Благодарностей: 137
  • Пол: Женский
Мама Валерии, Виктории, Маргариты, Александра, Вероники и Василисы.

Оффлайн Miranda

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 3511
  • Благодарностей: 137
  • Пол: Женский
Спасибо, за такой светлый рассказ.
Мама Валерии, Виктории, Маргариты, Александра, Вероники и Василисы.

Оффлайн TimSvet

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 348
  • Благодарностей: 19
  • Пол: Женский
ПАРОЛЬ. Рассказ
Бог обращается к человеку шепотом любви, а если он не услышан, то голосом совести;
если человек не слышит и голоса совести, Бог обращается к нему через рупор страданий.

К. Льюис

Лика проснулась внезапно, словно от какого-то толчка. За окном было еще темно. Санька сладко спал рядом, положив кулачок под круглую щеку. Трехлетняя Анечка в своей кроватке сопела, полуоткрыв ротик.

– Кажется, у нее снова насморк… Откуда? Мы же несколько дней не выходили на улицу… – прошептала Лика, посмотрев на дочь.

Аня спала в позе «звезды»: она широко раскинула пухлые ручки и вытянула из-под одеяла ножки в смешных пушистых носочках. Лика одевала ей носочки, даже когда было тепло, потому что Аня всегда сбрасывала одеяло. Что только Лика ни делала: и бантиками его привязывала к бортикам кроватки, и под матрас заправляла, все равно Анины ноги оказывались поверх одеяла, стоило только ей заснуть.
Лика, поморгав несколько минут, рассердилась: снова не удастся выспаться. Вот ведь бред – и так нет времени на сон, а тут снова эта бессонница. Санька сегодня угомонился только в одиннадцатом часу, и ей до половины двенадцатого пришлось убираться, а потом раскладывать по шкафам высохшее белье, лежавшее грудами на столах и комодах, и вешать то, что постиралось за день.
Завтра рано утром должен приехать из командировки Женя, и ей не хотелось его злить: муж Лики ненавидел бардак. Анжелика вздохнула и потерла глаза. На душе было скверно. Очень скверно – было так плохо, словно случилось какое-то несчастье.

Санька перевернулся на живот, и Лика прижалась к стенке: она не хотела ему мешать, ведь он в последнюю неделю и так плохо спал из-за зубов, и Лика, конечно же, бодрствовала вместе с ним, ведь малышу всего полгода – никуда не денешься от радостей материнства.

– Пойти, что ли, к компу, все равно не спится… – едва слышно прошептала она и тут же решила: нет, лень вылезать… может, еще удастся уснуть.

Часы показывали половину четвертого утра. Настроение Лики было ужасным, и это ее удивляло: вроде все хорошо, дети здоровы, деньги есть…

***

«Зачем? – услышала она голос внутри себя и удивилась. Но делать было все равно нечего, и Лика решила слушать дальше: – Зачем я живу? Как я живу? Я живу, будто сплю под розовым покрывалом, не видя реальности, не интересуясь ничем. Мне бы быстрее засунуть грязное белье в стиральную машину, отварить гречки или макарон, рассовать высохшие стираные вещи по шкафам, закинуть в кастрюлю ботву для супа, и все. И – я свободна.

Свободна от чего и для чего? Свободна от всех и от всего. Свободна для того, чтобы сесть “ВКонтакте”, где у меня более пятисот друзей, залезть в любимый форум, где уже три с лишним тысячи моих сообщений, открыть страницу “Одноклассников” и… отвечать на сообщения, ждать комменты, просматривать новости друзей: ух ты, где же он отхватил такую классную аватарку?..»

***

Анжелика вздрогнула. Где-то она уже слышала этот голос.

Ах да… двухмесячный Санечка заболел отитом, и она, находясь в больнице, держала его на руках, маленького и бледного, всю ночь… тогда этот голос напомнил ей, что позавчера надо было все-таки встать из-за компа. Встать и переложить ребенка из кроватки возле окна в люльку, что стоит в уютном уголочке за шкафом. Или хотя бы закрыть окно, и тогда ребенка не продуло бы… Но Лика ответила тому голосу, что день был очень жаркий, и Саня простудился вовсе не от этого – скорее всего, какая-то инфекция… Она оправдывалась непонятно зачем и неизвестно для чего, а потом вдруг почувствовала, что объяснять некому – словно и не было никакого голоса.

Вспомнив это, Лика ощутила еще большую тяжесть на душе. Санечка заворочался, причмокивая губами, и Лика, подвинувшись ближе к сыну, дала ему грудь и стала думать дальше.

Конечно, она могла бы не сваливать вещи в кучу, а сразу вешать их, и тогда бы постельное белье быстро высохло, и не осталось бы складок, а Женькины футболки не были бы похожи на половые тряпки… Но «ВКонтакте» было столько новостей в ленте, и ей так хотелось все прочитать! А потом на их форуме какая-то глупая курица начала доказывать, что иногда лучше сделать аборт, чем плодить нищету! И Лика, конечно, уже не могла выйти из темы – она просидела в форуме до десяти вечера, отрываясь только на «попить» и «пописать», в ожидании очередного отклика оппонентки, которая, правда, вышла из сети полшестого, но в любую минуту могла зайти и снова начать писать всякую чушь.

Но Ликины оправдания казались смешными ей самой, потому что у обкаканного Саньки чуть ли не полдня прела попа в памперсах, которые она вовремя не поменяла, а Анечка проходила весь день без туфелек, в одних колготочках. Пол в их двухкомнатной «хрущобе» на первом этаже был ледяной, и вот, кажется, у дочки начался насморк… К тому же Лика за весь день даже не покормила Аню супом – совала ребенку печенье и йогурт, а вынуть из холодильника и разогреть суп, который вчера сварила мама, поленилась.

***

Мама… К маме Лика была несправедлива, ведь мама ей очень помогала. Она почти вырастила ее старшего сына, Артема. С ним было очень тяжело. Это был шумный, озорной мальчик, джинсы и свитера которого становились грязными через полчаса после того, как его одели. Артем всегда очень громко, взахлеб, говорил; бегал и прыгал, роняя и разбивая все на своем пути. Когда он ходил в детский сад, все, казалось, было не так страшно: утром отвели, в шесть вечера привели, покормили, включили мультики, а в девять уже спать. Но теперь, когда ему уже шесть с половиной лет, стало понятно, что к школе он абсолютно не готов. Потому что у Лики на него совсем не было времени, а молоденькая воспитательница вообще не занималась с детьми, вместо этого она зачитывалась любовными романами. И нужно было срочно что-то делать, иначе в этом году со школой придется «пролететь». Но Артему в ноябре исполняется семь, и все Ликины подруги по форуму собрались отдавать своих октябрьских и ноябрьских и даже декабрьских детей в этом году в школу, поэтому она решила, что Артем непременно пойдет в школу в этом году, чего бы ей это ни стоило.

А стоило это Лике небольшого скандала с мамой.

Мама отказывалась уходить пораньше с работы, чтобы водить Артема на подготовительные, говорила, что потеряет тогда в деньгах.

– И кто, скажи, будет давать тебе деньги? – горячилась она.

– Да не нужны мне деньги, мы и без них проживем! Гораздо важнее, чтобы у детей была бабушка! – взорвалась Лика.

Этот аргумент всегда сражал маму наповал.

Она приняла на работу в свою маленькую фирму еще одну женщину, чтобы та вела бухгалтерию, и всерьез взялась за Артема. Утром отводила его в детский сад, а после обеда забирала. По понедельникам, средам и пятницам Артем ходил на подготовительные занятия в школе, а во вторник и четверг занимался со старенькой Аидой Сергеевной – школьной учительницей.

После занятий мама Лики часто забирала Артема к себе, и Лика была ей очень благодарна – эти дни были тихими и спокойными. Анечка мирно играла со своими Барби, пони, бебиборнами, и никто не дергал за волосы ее кукол и не обливал водой из водяного пистолета ее любимую плюшевую лошадку, а маленький Саня спокойно спал полдня, и никто ему не мешал.

***
«Я очень несправедлива к маме, – вновь услышала Анжелика свой голос. Да-да, она уже поняла, что это был ее собственный голос… вернее, голос ее совести. – Мама делает для меня все. Она вырастила меня без отца, она помогла мне поступить в институт, она помогла мне его закончить, взяв на себя Артема, когда на четвертом курсе я родила его… Она дала денег на мою свадьбу. Она разделила великолепную трехкомнатную квартиру на Лесной улице, где прошло мое детство, на “хрущевские” “однушку” и “двушку”, и поэтому у моей семьи есть квартира. Мама помогла мне сделать ремонт, мама дала денег нам на машину, мама сидела с детьми, пока я лежала в роддоме на сохранении. Мама всегда беспокоилась о моем самочувствии и о здоровье детей… А я? Когда я спрашивала в последний раз о том, как она себя чувствует? И спрашивала ли хоть раз?»
Анжелика аккуратно прикрыла одеялом Саню, который, напившись молока, с громким чмоком «отвалился» от ее груди.

«Я считаю себя очень хорошей, просто замечательной. Я вся из себя такая православная, соблюдаю посты, когда не беременная и не кормящая, и у меня дома даже нет телевизора. Мне ведь очень жаль людей, которые затуманили свой мозг всякими киношками, шоу, музыкой и прочей ерундой. Я не такая, я – правильная и хорошая. Особенно после того, как нашла себе единомышленников в форуме для многодетных мам. И особенно после того, как стала членом общественного движения против абортов и начала с пеной у рта доказывать всем, что аборт – это страшно, что у всех – буквально у всех – постабортный синдром…

Я словно забыла (или забила?), что у меня три года стояла спираль, а спираль – это один из самых что ни на есть абортивных контрацептивов. Поэтому, собственно, моя истерия – тот самый постабортный синдром в чистом виде, ведь никто, кроме Бога, не знает, сколько было зачато и убито у нас с Женькой детей. А может, за эти три года я беременела ежемесячно. Тогда имею ли я моральное право оскорблять женщину, сделавшую аборт? Ведь я ничем не лучше ее, даже на порядок хуже…»

Лика потерла виски руками. О, Господи, как все страшно!

«Только Бог знает, сколько на самом деле у меня детей. Но я забыла и про Господа. Когда я была на исповеди в последний раз? Месяц назад? Или два?..

Три с половиной… И больше не исповедовалась, потому что понимала, что наказ батюшки не выполнить. Шутка ли – утреннее и вечернее правило! Ведь отвлекают дети, они ни-че-го не дают делать… Ну когда, скажите на милость, мне молиться? Но священник был непреклонен, он сказал: “У моей матушки семеро, и ее мама ей не помогает, но время на общение с Богом она находит всегда”. Да, мне тогда стало стыдно, и я решила непременно молиться… Но придя домой, включила компьютер – и понеслось… Даже Благодарственные молитвы прочитать забыла… или просто забила?

Хотя понимала, что раз на Интернет время есть, то на молитву, на общение с Богом время тем более должно найтись обязательно. В тот вечер, после исповеди, я даже попробовала молиться, но Санька расплакался и пришлось взять его на руки, а Анечка захотела в туалет… а потом… потом по скайпу позвонила подруга, которая вышла замуж за парня из Нидерландов, и я, забыв про всё (или забив на всё?), побежала с ней разговаривать… а вскоре Аня начала хныкать, и надо было дать ей молоко, искупать и уложить, а в это время Женя сидел с Саней… В конце концов я уложила Аню и просто сбежала от мужа и маленького сына – я снова села за компьютер, потому что “ВКонтакте” один из друзей выложил видео акции против абортов, и мне очень захотелось его посмотреть!»

***

В тот вечер они поссорились. Лика писала отзыв на видео, когда пришел обиженный Женька с голодным уснувшим Санечкой на руках.

– Лика, ну куда ты пропала?

– А что?! – взвилась Лика. – Тебе трудно посидеть со своим сыном? Это вообще-то твой ребенок!

– Понятно, что мой, но ты сказала, что покормишь его, когда уложишь Аню… Я думал, ты ей читаешь…

– Я ей сказку поставила, – ответила Лика.

– Сказку, мультики, компьютерную рисовалку… Лика, ты вообще где? Выплывай из своего виртуального мира!

– Слушай, отвали! – разъярилась Анжелика.

Спящий Санька, лежавший на руках Евгения, вздрогнул.

– Мы дело важное делаем! С абортами боремся! Понял? – с вызовом прокричала Анжелика.

– Как ты борешься с абортами? – спросил Лику муж.

– Вот, смотри! – Анжелика торжественно включила видеоролик с записью акции у одного из известных московских абортариев.

– Лика, я спросил: как ты борешься с абортами? – тихо проговорил Женя.

– Я? Я не смогла пойти, потому что у мамы не получилось посидеть с детьми, – ответила Лика.

– А сколько раз ты ходила на эти акции?

– Всего? – Лика задумалась. – В позапрошлом году, после дня рождения Ани – ей тогда годик исполнился… Потом мы с тобой вместе пошли, помнишь?

Женя кивнул, и Лика неуверенно продолжила:

– И еще один раз, когда Санькой была беременна, на маленьком сроке, но еще не знала об этом.

– Итого три раза за два с половиной года. Лика, если ты считаешь, что борешься с абортами с утра до ночи, расскажи, как ты борешься с абортами.

– Да чего ты пристал? Ты ничего не понимаешь! – вконец вышла из себя Анжелика.

Женя поспешно вышел из комнаты, уложил спящего сына и вернулся к Лике.

– Все я понимаю. Я вижу, что ты просто сидишь в Интернете и занимаешься ерундой. Я понимаю, если бы ты была одиноким человеком с ограниченными возможностями – тогда другое дело: всемирная паутина могла бы внести какое-то разнообразие в твою жизнь. Но ты, здоровая молодая женщина, имеющая детей, семью, бессмысленно сидишь у компьютера целыми днями. В основном болтаешь с такими же мамами, как ты, о всякой чепухе, о вещах совершенно несущественных. Ты читаешь и копируешь из форума в форум, с сайта на сайт, из группы в группу рецепты блюд, которые никогда не готовишь, всякие глупые шутки, ненужные советы и картинки. Что это за фотографии кошек? И какую смысловую нагрузку имеет этот рисунок, на котором изображен человек с выражением лица как у олигофрена? Это то, что ты и тебе подобные считают очень прикольным?..

Анжелика его перебила:

– Да какое тебе дело! Разве это грех – обмениваться рецептами и фотографиями кошек? Я что, не могу отдохнуть?

– Лика, ты не отдыхаешь. Ты убиваешь время, которое могла бы потратить, например, на наших детей.

– Я родила наших детей, а другие женщины убивают своих детей абортами! И я их отговариваю!

– И многих ты отговорила? – спросил Женя.

– Не знаю! Я пишу сообщения, и их читают тысячи! Может быть, я отговорила тысячу женщин!

– А может, твои сообщения не прочитал никто, а тому, кто их прочитал, они показались неубедительными, а ты могла бы потратить свое время более продуктивно.

– Ты что, считаешь, что варить суп и убираться – это продуктивно потраченное время?

– Да ладно тебе, – устало отмахнулся Женя, – убирается у нас обычно твоя мама. Готовит она же. А ты с влажной салфеткой дальше своего компьютера не ходишь.

– Да ты… – у Анжелики не нашлось слов.

– Лика, очнись. У тебя компьютерная зависимость, – сказал Женя.

***

«Лика, очнись! У тебя компьютерная зависимость! Вернись в реальность!» – услышала она свой голос и вздрогнула. На душе было очень и очень скверно. Розовое покрывало, под которым она проводила свою жизнь, упало. Ангел Хранитель разбудил ее, чтобы подсказать ей пароль к спасению.

Он будил ее вот так, посреди ночи, уже давно, несколько лет подряд, но Лика думала, что она просто страдает бессонницей, и удивлялась: ложится поздно, встает рано, не спит по полночи то из-за того, что кормит грудью, то из-за того, что режутся зубки, то из-за того, что у кого-то температура… Не высыпается нормально уже не один год, и все равно эта бессонница. Почему?

Каждый раз после ночных разговоров со своей совестью Анжелика очень тяжело просыпалась по утрам, чувство необъяснимой тревоги просто сжигало ее, но потом розовое покрывало, как густой туман, снова окутывало голубоватым мерцанием монитора, и она опять забывала пароль к своему спасению.

Ангел Хранитель грустно смотрел на уснувшую Лику. Это была последняя ночь. Больше подсказывать ей пароль он не имел права.

Елена Живова

Оффлайн TimSvet

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 348
  • Благодарностей: 19
  • Пол: Женский
Скоро Пасха

За окном медленно проплывали поля, бедные лесочки, деревеньки. Под стук колес хорошо дремалось. Апрельское солнце приятно согревало лицо девушки, уютно устроившейся на верхней полке, и хорошо ей было думать, что вот – скоро Пасха, а там и лето со всеми его чудесами…

Пассажиры на нижних полках еще и познакомиться не успели, а речь уже, как водится, шла о судьбе России. Бледные и слегка взвинченные от весеннего авитаминоза, они видели всё соответственно – мрачно и безнадежно. Говорили о потере нравственных ориентиров, которые передавались когда-то от бабушек внукам.
– Да чего там! Включите телевизор, и все понятно, – махнула рукой учительница истории, сидевшая слева у окна, и сердито отвернулась от собеседников.

В купе стало как-то особенно тягостно, даже зубы заломило. Все уставились в окно, а там как нарочно – оголившийся из-под снега прошлогодний мусор да неухоженные убогие деревни… Так в тишине прошло несколько минут.

Вдруг с верхней полки раздался чистый и сильный девичий голос:

– И все-таки я с вами не согласна! Не согласна, и всё!

Девушка, которая с самого начала пути вела себя совершенно незаметно, села на своей полке, и теперь все удивленно разглядывали её. Она аккуратно спрыгнула вниз, достала из-под своей подушки ажурный вязаный платочек и, уютно укутавшись в него, удобно уселась рядом с учительницей истории.

И всё как-то сразу изменилось в крохотном пространстве купе. Неуловимо. Как будто перспектива унылого путешествия с неприятными людьми вдруг обернулась обещанием интересного и тёплого разговора с давним другом. Девушка, слегка смущаясь, обвела взглядом своих соседей и радостно представилась:

– Ася. Давайте познакомимся!

Игорь Викторович с симпатией смотрел на попутчицу – она ему сразу понравилась. Учительница поглядывала ревниво и неприязненно. Девушка была свежа и хороша, но дело было не в этом. Главное – в ней было нечто, что возвышало её над всеми красавицами и мудрецами, если в них этого не было. Что это такое, учительница не могла понять, и потому была раздражена.

Четвёртой попутчицей была скромная полноватая женщина с виноватой улыбкой на лице. Её участие в разговоре ограничивалось этой улыбкой и согласным киванием – она будто боялась, что поинтересуются её мнением, поэтому заранее со всеми соглашалась. На Асю она уже смотрела с обожанием и как-то сразу расслабилась: перестала стыдиться своего фланелевого, черного с синими восточными «огурцами» халата и отсутствия прически.

– Я, знаете, слушала ваш разговор, – продолжала Ася, – всё вы правильно говорите, и для уныния вот такого, конечно, имеются причины. Но вот ведь у всех вас, наверное, есть дети. И вы хотите их вырастить, или там внуков уже поднимаете, – девушка взглянула на Игоря Викторовича, – И никогда руки в этом деле у вас не опустятся. И если бывают особенно тяжёлые моменты, отчаяние даже, вы это всё переживаете, а потом всё сначала. А почему? Да потому, что вы их любите и надеетесь, несмотря ни на что… Так и со страной, с Россией нашей…

Девушка помолчала и как бы не замечая, что никто не проронил ни слова, продолжала:

– Не знаю, веруете ли вы. А я точно знаю – не оставит нас Господь и детей наших не оставит. И деревни эти… – Ася кивнула в окно, – А что до того, будто некому традиций передать, так неправда это. То есть правда, конечно, но ведь их не только люди могут передавать.

Было видно, что девушка волнуется, хочет сказать что-то очень важное для себя и боится, что её не поймут. Говорила она быстро, сбивчиво – ситуация была для неё явно непривычная. Попутчики смотрели на Асю напряжённо, будто боялись пропустить хоть слово.

– Может вам покажется глупым, что я скажу сейчас, или мелочным, но я всё равно скажу. Ну, вот хоть мужики наши бородатые, православные, которых в каждом храме сейчас встретить можно. Я всё любуюсь, как они друг друга целованием встречают. Красиво как! Как естественно – не учились же они этому, а вспомнили! Как в храмах крестятся, молятся те, кто от родителей и бабушек своих ни слова о Боге не слышал! Как они всё там быстро понимают, запоминают – нет, вспоминают!

Я, между прочим, в детском доме выросла, подкидыш я. Но это не важно. Важно, что ни о каких традициях православных или хотя бы русских там речи не было. Скудно и тоскливо, грубо очень, и еще стыдно…

Но вот попалась мне в нашей библиотеке книга, которую никто никогда не брал читать. Вы её знаете, конечно, – это «Идиот» Достоевского. Я тогда еще совсем девочкой была, но как-то сразу поняла: князь этот, Мышкин – идеал человека. Все такими мы должны стать, тогда и счастье на земле будет. Как мне хотелось о нем всем людям рассказать. Объяснить! Никто меня слушать не стал, посмеялись только. Сказали, своих идиотов полно. А я не обиделась. Главное – князь этот со мной на всю жизнь остался, вместо отца и матери. А когда я к Богу пришла, тогда и поняла, про Кого Фёдор Михайлович свой роман написал, и для чего книгу эту мне в нужный момент Господь послал. Я ведь тогда после очередной «тёмной», которую мне девчонки устроили, всё обдумывала, как мне в реку броситься…

– И что же, передумали? Про идиота прочитали и передумали? – не скрывая насмешки, поинтересовалась учительница.

– Ага, передумала, – просто ответила Ася, не замечая иронии собеседницы и даже не взглянув на неё. – А главное, вы мне объясните, как я это в 13 лет понять-то смогла, это ведь первая толстая книжка, которую я прочитала. Значит, Бог всё устроить может. Всё.

– А потом со мной ещё чудо произошло. Года примерно через два, и жила я уже в интернате, где много «родительских» детей было, неблагополучных, а все-таки у них были семьи. И их на праздники по домам разбирали – родители или родственники. А я одна оставалась. Тоска, конечно, наваливалась. И вот, помню, сижу на своей кровати в спальне, плачу. Книжку маленькую листаю. Как она ко мне попала, уже не помню. На обложке написано: «Кустодиев. Жизнь и творчество». Книжка, хоть и маленькая, но издана хорошо – на глянцевой бумаге, репродукции отличные, яркие. Листаю машинально: купчихи какие-то, самовары…

К моей жизни – никакого отношения, я ведь и в музеях тогда еще ни разу не бывала. Нас в цирк только водили и в кино. Так вот, просматриваю книжку вскользь, думаю о другом. И вдруг – «Масленица»! Жемчужный зимний город в низине, а на переднем плане – сани с нарядными яркими людьми, как гладью на шёлке вышиты. И такая радость вдруг меня охватила! У меня и сейчас мурашки по спине. Я даже иголочки льдинок, что из-под копыт летят, на лице почувствовала. Меня как вихрем понесло туда, в город – услышала праздничный гул, звон колокольный и бубенцов каких-то. И смех такой, для меня тогда еще незнакомый, беззаботный, открытый, радостный и счастливый!

И все для меня вдруг знакомо стало. Я поняла, что это всё моё, родное, я даже тяжесть русой косы вокруг своей головы почувствовала, лицо своё румяное в самоваре увидела, холод ледяной воды в проруби – будто бы я белье выполаскиваю… И движение это сильными руками, размашистое – все мне знакомо…Здоровый запах простыней, которые «колом» стоят, как их с мороза заносят. И как полы на террасе в жару пахнут, когда их холодной водой вымоешь…
Да много всяких таких ощущений, которых мне в жизни негде было испытать. А запахи Пасхи! Я тогда же услышала и узнала его – сладкий, смиренный, тишина в нем и покой… И как борода христосующегося со мной приказчика махоркой пахнет! – Ася смущенно рассмеялась.

– Я эту радость всю до сих пор в душе несу. Ответьте мне – откуда это всё на меня обрушилось прямо-таки?!

Думаю, мне это Господь авансом тогда дал, чтобы не отчаялась. И каждому может дать. Нужно только попросить. Сказать: я – Твоя, Господи, не оставляй меня никогда, ничего мне больше не нужно – только о Тебе порадоваться!

Учительница слушала всё это, сначала снисходительно улыбаясь, а потом, даже как-то испуганно отпрянув. Игорь Викторович смотрел на Асю пристально и напряженно. А полноватая простая женщина, Татьяна, с пониманием. И когда девушка замолчала, Татьяна робко, сильно волнуясь, заговорила:

– Всё, что вы сейчас рассказали, и мне немного знакомо. Только я это словами, как вы, ни за что бы не сумела объяснить. Вам спасибо. Я вот когда первого ребеночка своего носила и первый толчок в животе услышала, то мне это ощущение знакомым показалось, и еще, как молоко в груди прибывает, покалывает, я это ощущение всегда-всегда знала. Да, точно, – Татьяна прислушивалась к своим воспоминаниям о первенце, смущаясь своего признания. Сомневалась, прилично ли о таком рассказывать. Но робкая улыбка счастья уже светилась на её разрумянившемся лице.

– Сколько же у вас детей? – поинтересовался Игорь Викторович

– Пятеро,– просто ответила Татьяна.

По купе пронесся выдох – изумления или восхищения?

Ася сказала:

– Какая же вы… Какая красивая и счастливая…

Татьяна, до этого казавшаяся забитой и замученной, сейчас действительно выглядела счастливой красавицей – сильной, спокойной и ладной.

– Куда же вы едете одна-то? – учительница из всех сил старалась вернуть ироничный снисходительный тон.

– В монастырь, – Татьяна назвала монастырь, – К мужу. Он там на строительстве помогает. Руки у него золотые – вот нам и предложили туда всей семьей перебраться.

– Вы что, в монастырь уходите, с детьми? – поперхнувшись, спросила учительница.

– Ну, нет, – засмеялась Татьяна, – Будем рядом в деревне жить. Вот еду дом смотреть. Детей с сестрой оставила – вместе нам дорого ехать, а сестра должна справиться, не в первый раз. А что? На нашу квартиру покупатели есть… В городе нам делать нечего. Я это давно поняла…

– Как же вы там детям образование давать собираетесь? – уже совсем недоброжелательно спросила учительница.

– Спасать их надо, – просто ответила Татьяна и отвернулась к окну.

В купе стало тихо. Каждый думал о своем.

Татьяна старалась заглушить беспокойство о детях мечтой о шестом ребенке, которого уже подозревала в себе. Пыталась представить дом, в котором они все будут жить. Как там будет ладно и уютно. Как они всей семьей будут ходить в храм – все девочки в белых платочках. Такого счастья в городе у них не было – все так далеко и неудобно. В деревне не будет этих ужасных врачей, которые каждый раз находят у неё все новые болезни, пугают смертью, уговаривают избавиться от очередного ребёночка. А сами давно уже мертвые… Там, на свежем воздухе она поправится, кровь войдет в норму, не будет этих обмороков, которые так пугают детей…

А Игорь Викторович вдруг вспомнил… Рыжика. Рыжик – это маленький, похожий на белку крольчонок, которого он так любил, когда ему было лет пять. Тогда, у бабушки в деревне, он взял его от крольчихи в большую корзину. Разместил под кроватью, кормил травой и наблюдал, как он прыгает по комнате. У Рыжика была поразительно умная мордочка и выразительные большие черные глаза. Игорь Викторович вдруг отчетливо ощутил нежность его пушистой шкурки на своей щеке и как он пахнет – ребеночком, валеночком, молочком. Когда он смотрел на эту, еще такую наивную, девочку Асю, то чувствовал нечто подобное, и был так благодарен этой девочке за её фантазии, в которых что-то такое было. Настоящее, что ли, очень красивое и пронзительное. И снова вспомнился Рыжик. Однажды он, тогда еще Игорёк, целый день провел на речке и ни разу не вспомнил о крольчонке, не покормил и не напоил его. Вспомнил только ночью. Вскочил, зажег свет, достал из-под кровати корзину… Кролик был мёртвый – еще теплый, но совсем мёртвый. Мальчик сразу понял, что не сможет пережить этого, не сможет пережить своей вины. Онемевшими губами он звал бабушку, и та услышала его немой зов, проснулась. Потом завернула Рыжика в свой платок и подошла к иконам. Игорь Викторович вспомнил, как он молился – первый и последний раз в жизни – громко рыдая и прижимая руки к груди. А потом прижимал ожившего кролика к себе, наслаждаясь сильными толчками его задних лап, которыми тот расцарапал тогда ему весь живот. Позднее мама объяснила, что на самом деле кролик не умирал, а просто был в обмороке, а когда бабушка согрела его – то пришел в себя, а мёртвые не оживают. Тогда ушло от мальчика ощущение чуда, с которым он уже, было, свыкся, и которое сделало его жизнь такой полной и необыкновенной. Зачем мама это сделала? Потом Игорь Викторович вспомнил сына с невесткой и внука, которого не видел уже год. Вдруг понял, почему ему так неприятна эта учительница, соседка по купе, она чем-то напоминала его жену, была из тех кто, может, как его жена, спросить сына, приведшего впервые свою девушку в дом: «Где ты это откопал?», хорошо, что хоть не при девушке спросила. А могла… Просто невеста была из той же породы, что и эта Ася, да и Татьяна. Пришлась не ко двору. Он, Игорь Викторович, крупный начальник, занятый целый день на заводе, старался не вникать в конфликт с семьей сына, хотя и скучал по ней. Теперь все будет по-другому. Слава Богу, что он из упрямства отказался ехать в спальном вагоне, а купил билет в обыкновенный, познакомился с Асей. Слава Богу.
Учительница сидела, стараясь ни о чем не думать, разглядывая кисти своих рук. Она всегда гордилась ими – узкими, с длинными породистыми пальцами, с прекрасным маникюром. Теперь они казались ей когтями хищной птицы. А внизу живота толкались все пятеро, не рожденных ею детей. Такое уже было однажды, тогда это закончилось больницей. Неужели опять? И еще она чувствовала, как её захлёстывает волна тяжелой ненависти к этим двум женщинам, соседкам по купе. Это всё из-за них, зачем они?

А Ася, полная любви ко всем этим почти незнакомым ей людям, смотрела на проплывающее мимо русское кладбище – такое нарядное, даже весёлое перед Пасхой. Свежевыкрашенные ограды, привязанные к ажурным крестам бумажные нежные цветы – трепещут на ветру. Хотя кладбище было довольно далеко, и всего этого увидеть было, конечно, нельзя, Ася, никогда еще не бывавшая на кладбище, точно знала всё про эти цветочки.

И ей казалось, что так ощутимые ею волны любви, что текут от убогих домиков деревни к ухоженным могилам и обратно – от усопших к живым – захлёстывают и её, и Татьяну, и Игоря Викторовича и даже противящуюся им учительницу истории…

Елена Гаазе

Оффлайн TimSvet

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 348
  • Благодарностей: 19
  • Пол: Женский
ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК КОСТИК ИДЕАЛ ИСКАЛ
Рассказ
Ольга Рожнёва

Согласно опросу ВЦИОМ, подавляющее большинство россиян не могут назвать тех, кем бы они могли гордиться. Об этом говорят итоги социологического исследования, представленные 11 июня 2013 года на сайте ВЦИОМ. Причём 57% респондентов заявили, что сегодня в России нет людей, которыми можно гордиться или не смогли вспомнить таковых. Итак, «гордиться нам некем и нечем»...
Костик пришёл из школы задумчивый. Мама хорошо знала своего сына и сразу спросила:
– Что случилось?

– Мам, нужно сочинение написать про свой идеал. Я всю дорогу, пока домой шёл, думал про этот самый идеал. Так ничего и не придумал.

– Давай у папы спросим, он сегодня пораньше с работы пришёл.

Папа тоже задумался:

– Ну, раньше мы писали про космонавтов. Или вот про разведчиков. Или про врачей, которые на себе вакцину испытывали, чтобы людей спасти. А кто у вас, нынешних пятиклассников, сейчас герой?

– Я даже не знаю, пап… Девочки будут про певцов любимых писать. А мы с Витькой думали, думали… Ну, вот – Человек-паук… Или там – Железный человек… Супермен ещё есть…

Папа задумчиво сказал:

– Понимаешь, идеал – это образ того человека, которого ты очень-очень уважаешь, на которого хотел бы быть похожим. Да… Вопрос непростой…

Мама предложила:

– Напиши про нашего дедушку.

Папа удивился:

– Про отца? Тань, мой отец, конечно, хороший человек, и я его люблю очень, но идеал тут причем?

Костик поддержал:

– Мама, ты смеёшься над нами, что ли? Деда – он добрый… Но какой же он идеал? Он же самый обычный дедушка.

Мама улыбнулась:

– Вы просто ненаблюдательны. Вам подавай великие свершения… А ведь можно совершать ежедневные маленькие подвиги, и это иногда бывает ещё труднее. Знаете, что я придумала? Завтра суббота. Ты, Костик, отправишься в гости к бабушке и дедушке, переночуешь, и внимательно понаблюдаешь за всем происходящим. Если ты заметишь и поймёшь, почему я предложила тебе написать сочинение про собственного деда, то станешь мудрее.

Папа пожал плечами, а Костик недовольно поморщился: выходные он планировал провести веселее. А у бабушки с дедом – какие развлечения?! Они уже старенькие, больные… Бабушка в инвалидной коляске по дому передвигается…

Но мама всегда умела заинтриговать сына, и, ложась спать, он уже представлял себя следопытом, который проведёт настоящее расследование и всё узнает: вдруг дед был в молодости разведчиком? Или ещё кем-нибудь очень важным?

Дед с бабушкой жили в соседнем доме. По дороге Костя вспоминал всё, что знал про них. Раньше врачами работали, троих детей вырастили: папу, дядю Колю и дядю Сашу. Бабушка была не просто врачом, а главным врачом и привыкла командовать. А дед был просто врачом.

Стоп-стоп… А если дед врачом был совсем не простым, а героическим?! Хирургом?! Костик представил себе операционный стол и деда-хирурга. Идёт война, и смелый хирург делает операцию прямо во время бомбёжки! Свищут пули, взрываются бомбы, а он спасает раненых!

Позвонил в дверь, и – с порога:

– Деда, а ты каким врачом был – военным хирургом, да?!

Дедушка вышел встречать: невысокий, седой, в мягких тапочках со смешными помпончиками. Улыбнулся растерянно. За спиной – бабушка на инвалидной коляске. Голос у бабушки, в отличие от тихого и вроде даже робкого голоса деда, громкий, властный – командирский прямо голос:

– Костик, здравствуй, дорогой! С чего это ты взял про военного хирурга-то? Во время войны дед твой ребёнком был. И работал он всю жизнь лор-врачом. Знаешь, такие врачи бывают: «ухо-горло-нос»…

Костя прямо с порога расстроился. Ухо-горло-нос… Да, героического мало… Похоже, сочинение ему в эти выходные не написать…

Дед притянул его к себе, обнял тихонько. Старенький, слабый… Не герой, нет, не герой… А бабушка продолжала громко командовать:

– Костик, я деда в магазин командирую! Ты с ним пойдёшь или со мной останешься?

Да, выходные, похоже, обещали стать скучными. Костик вяло ответил:

– С дедом пойду…

Они пошли в магазин, дедушка достал там бумажку и, читая бабушкин список, складывал продукты в тележку. А Костя бегал и помогал ему. Когда они вернулись домой, бабушка снова скомандовала:

– Дед, я забыла про молоко. Сходи ещё раз – за молоком!

Костику хотелось проворчать что-нибудь о бабушкиной забывчивости, но дед нисколько не расстроился, а в таком же мирном и благодушном расположении духа отправился снова в магазин.

– Деда, часто бабушка тебя так гоняет?

– Машенька? Забывает иногда… Для нас старается. Сейчас вот блинов напечёт…

Когда они вернулись домой во второй раз, бабушка уже не таким командирским голосом виновато попросила:

– Простите меня, масло растительное кончилось…

Костик рассердился на бабушку. Посмотрел на деда: он тоже рассердился? Но дед ласково улыбнулся:

– Не печалься, Машенька, будет тебе масло!

В третий раз Костик с дедом не пошёл: устал. Про деда подумал только: «Вот это терпение!»

Костик остался хозяйничать с бабушкой. Баба Маша ловко передвигалась по дому в инвалидной коляске. Пришли на кухню, там было солнечно и уютно, на стенах висели пучки душистых трав, дедушкины лекарственные сборы. Бабушка замесила тесто, поставила чайник. Костик пошёл на балкон за банкой земляничного варенья и чуть не запнулся о верёвку:

– Бабушка, это чего у вас тут за верёвки такие?

Бабушка засмеялась:

– А ты пойди, посмотри!

Костик исследовал начало и конец верёвки и понял, что начало её у кровати бабушки в спальне, а конец – в гостиной – у дивана деда. Причём верёвка у деда заканчивалась деревянной колотушкой, привязанной к кастрюле таким образом, что когда за верёвку дёргали, колотушка стучала о кастрюлю. И стучала довольно громко.

– Это что за будильник такой?

Бабушка улыбнулась:

– Да вот дед за меня переживает очень. Вдруг мне ночью плохо станет или пить захочу. А слышит он уже плохо. Вот и придумал, чтобы я его могла позвать в любое время.

– А ты его часто будишь?

Бабушка вздохнула виновато:

– Да раз пять за ночь бужу… Болею я, Костенька…

– А он не ругается?

– Нет. Твой дед – стойкий оловянный солдатик… Если бы не он… Знаешь, меня тут прихватило так сильно… Скорую вызвали… Температура сорок, подозрение на пневмонию. В больницу на ночь не поехала, думаю, посмотрю, как утром будет. Так дед твой всю ночь не спал – молился за меня. Я проснусь, а он на коленях у икон. И лампадка горит. Забудусь, снова проснусь – он всё молится.

– Всю ночь?

– Всю. Утром терапевт пришёл, а у меня температуры уже нет. Только слабость осталась. Врач плечами пожал и ушёл. Дед меня травами отпаивал, даже без антибиотиков обошлись…

Костик помялся и спросил как бы невзначай:

– Бабушка, а дед только за тебя молится?

Бабушка улыбнулась, и лицо её просияло. Костик подумал: «Да, бабушка только на вид – строгий командир, а если она так деду улыбается, то понятно, почему он её всю жизнь любит…»

А бабушка сказала:

– Дед, Костя, молится за нас всех, за твоего папу и маму, за братьев, за детей. За тебя. Я иной раз ворчу на него: «Ты чего это на старости лет? Чудотворцем, что ли, хочешь стать?» А он – только ты ему не говори ничего, а то рассердится на меня – книгу всё читает. Мама твоя ему подарила. Называется «Святоотеческий Патерик».

– Я знаю, это как подвизались в пустыне иноки. Или в лесу дремучем… Подвиги совершали…

– Вот-вот… Читает он, значит, читает, а потом мне и говорит: «Эх, Машенька, если бы я в молодости это узнал, как бы я стал тоже подвизаться…» Ишь, чего, старый, придумал – подвизаться!

Бабушка говорила вроде бы насмешливо, но чувствовалось, что на самом деле она совсем не насмехается. Костя понял это. А бабушка поняла, что он понял. И улыбнулась ему так, как будто они теперь вместе знают тайну. И это было очень приятно…

Дед вернулся. Он надел свои смешные тапочки с помпончиками, сел за стол, и бабушка нажарила вкусных блинов, таких тоненьких-тоненьких, кружевных, тающих во рту. И они ели блины с душистым земляничным вареньем и запивали ароматным чаем с листочками смородины.

Костя посматривал на деда: мягкий, добрый, седой. А на самом деле – стойкий оловянный солдатик. И Костик думал: как трудно увидеть героическое в обычном! Когда человек терпеливо и кротко встаёт к больному, когда молится всю ночь напролёт, когда сохраняет мир и покой душевный и не сердится, если его близкие совершают ошибки. Как увидеть и рассмотреть это? И если он напишет своё сочинение про деда, то поймут ли его? Не засмеют ли?

Ну, что ж, он попробует…

Оффлайн Atlantika

  • Детей не бывает много, бывает мало или пока достаточно.
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 3743
  • Благодарностей: 107
  • Пол: Женский
Спасибо девочки рассказы изумительные,душевные.....даже не знаю как сказать правильно.


Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 18172
  • Благодарностей: 1049
  • Пол: Женский
Пожертвование

 Тетка Мария, причитая «Гадкая ты, противная, крапивушка, понаросла тут за неделю… чтоб тебя!», сидела на маленьком стульчике под окном своей избы и полола грядку с помидорами.

 - Анатоль! А, Анатоль! Ты чавой-то там притих, пень старый! Разговаривай со мной! А то тевелизир этот глядишь цельный день и молчишь…. Тебе дохтора велели поболей разговаривать, чтоб речь свою восстанавливать! Говори!  Слышь?

 Деду Анатолию после перенесенного инсульта повредило речь. Сам-то он, слава Богу, очунялся, а разговаривать стал, как пьяный, медленно и жуя язык.

 Мария, как бы за день ни уставала, накормив коровку да порося, приплеталась домой, садилась напротив мужа и разговоры разговаривала. Всю свою жизнь долгую и счастливую вспоминала….

 И как замуж выходила за своего красавца Толика, и как на фронт провожала, беременная уже вторым сыном, и как потом, когда ни один человечек из деревни не возвратился, приехал он, ее любимый, раненый, поседевший, но такой же красивый и статный.

 Много в деревне у первого парня было кандидатур, да выбрал он вдруг неприметную скромницу Машу. Вот так всю жизнь с ней и прожили. Счастливо и спокойно. Уже совсем взрослыми дядькой и теткой родили своего поскребыша Любу. В честь своей огроменной любви так ее и назвали, Любовью!

 Любаша каждое лето проводила со стариками родителями. А в это, вот, приехать не смогла – тоже позднего ребеночка родила, да с грудничком в деревне никакого комфорта, и мужа одного в городе страшновато оставлять, мало ли что…. А тут с дедом этот инсульт приключился…. Приезжала только на выходные воздухом подышать, матери помочь, да с отцом развитием речи слегка позаниматься….

 - Дед! Толик! Ты чаво там, уснул, что ли, окаянный? Балакай, давай, а то вечером разговаривать  тож не стану! – И Мария, кряхтя, поднялась с табуреточки и пошла в хату посмотреть, что там за затишье такое.

 - Господи, а я на него ругаюся там…. Анатолий, Анатолий! Ой-ой! Люди! – Она схватила нашатырь, уронила, разлила всю баночку, потом  ватку выдернула из разорванной подушечки для иголок, с пола промокнула  остатки нашатыря и уже поднесла к носу бледного, как полотно Анатолия, как вдруг он открыл глаза, вздохнул протяжно и, жуя слова, медленно сказал:

 - Ма-ру-ся, ти-хо… не боись… все хо-ро-шо… сердце за-ны-ло… все хо-ро-шо… ти-хо…только ти-хо…про-шу…

 - Фу, ты, Господи! – уселась на кровать рядом перепуганная Мария. – Я уж думала, кончился ты, Толя…. А все от того, что затаился, да молчал, бессовеснай….

 - Маруся, - как-то совсем хорошо, будто вдруг у него речь набрала прежнюю скорость,  сказал Анатолий,  повернулся и внимательно рассматривал жену.-  Маруся, я тебя не слыхал, я тут письмо писал….

 - Кому это? Како ишо письмо? – сняла платок с головы Мария.

 - Маруся, я, знаш ведь, в Бога не верю… ну, не верил, точно… А тут вот что-то задумался… ну, ишо до этого инсульта… был у Любаши когда в гостях-то, ну, внука смотреть, да зашел в царкву. По телевизору все толдычут, что, мол, веришь-не веришь, а покаяться надо, исповедаться. Ну, я не крестился там, не стоял даже долго, а то засмеют – старик, а неверующий, креститься за всю жизнь не научился. Спросил там у бабки в черном платке, как надо исповедоваться, она мне книжонку-то и посоветовала. Купил. «Как правильно готовиться к исповеди». Почитал-почитал, ни хрена не понимаю. Как можно все свои грехи записать в тетрадку, а потом с нее читать, не понимаю я этого. А ишо поститься надо. Ну, без мяса жить. Не, не могу я…. Ерунда какая-то это все!

 А ентой книженцией печку стопил. А щас думаю, все равно надо хоть своими словами написать. Так вот написал я. Конверт заклеил, там вон, за твоей иконой положил. Только я не напрямки Богу написал, а тебе. Ты прочитаешь, когда я помру перед иконой свой, может Он и услышит… Ладно?

 - Да, ну тебя, старый! Ты чё-то последнее время какой-то бабахнутый, после того инсульта! Пошла я. Работы полон огород…. Разговаривай через окно, понЯл?

 - Понял, понял…. Спать что-то так сильно хочу, будто век не спал. Вот как письмо дописал, так прямо умираю, как спать захотелось…. Ты иди, Маруська, иди, ладно….

 

 Тетка Маруся уже было собралась идти в хату, когда, громко хлопнув разболтанной калиткой, вошла соседка Римма.

 -  Манька, здорово! А Анатолий-то дома? – спросила та, проходя прямиком в избу.

 - А де ж яму быть, инсультнику моему? В хате. Письмы пишить цельный день! И кака я тебе Манька?!  Корову Манькой зови! Привыкла, ишь ты! Чаво тебя несет-то?

 - Проведать по-суседски иду. Слив вот надралА, да и иду в клинику вашу!

 -  От уж, добра несешь! У самих вот весь огород ими засыпанный! На хрена яму сливы твои? Поносить?

 - Всё-всё! Успокойся. К больному я.

 И вошла в дом. Мария раздраженно опять присела драть сорняки, общаться со своей еще с молодости соперницей, а по всей жизни - завистницей, не хотелось….

 - Ой! Мария! Бегом! Он помер! Мария, Толя наш помер! – уже через секунду услышала Мария вопль из открытого окна.

 Она вскочила, как девочка и вмиг оказалась в хате. Анатолий, казалось, просто спал. Улыбка какая-то, как показалось Марии, ехидная, застыла на его спокойном лице….

 Мария села на кровать рядом, как только что тут же сидела и ворчала на мужа.  Вздохнула глубоко и сказала:

  - И правда, перед смертью всем как-то легчает…. Давай-ка, Римма кумекать, что делать надо быстро, как справить похорОны? Да, кинь ты свои сливы! – И она оглянулась в открытую раму.- Вон, в окно кидай, да садися тут, поговорим. Кричать перестань. Дело ожиданное случилося…. Господи, прими яво душу!

 В полувымершей деревне был один телефон, который работал только тогда, когда сам этого сильно хотел. А поскольку все равно ехать надо в райцентр за гробом и всеми причиндалами для погребения, Мария решила оттуда уже по нормальному телефону с почты позвонить дочке и сыновьям.

 - Ты, Мария, в черное одевайся и лети на автобус! Как вовремя Толик умер- автобус через полчаса на Дзержинск. Собирайся, а я поставлю воду греть, да Верку позову, обмывать надо, пока теплый.

 - Ага, щас! По молодости не доохотились, щас будете рассматривать евоную красоту!

 - Ой, уж сто лет скоро праздновать, а она туда же! Нагляделися всей деревней! Нашла, чем удивить!

 - Дура ты, Риммка! Чаво такое говоришь-то, бессовестная! Нихто перечить не может, так врать давай!

 - Ладно, ладно, Мария, ты лучче поплакай. Да, собирайся!

 Мария перерыла весь шифоньер в поисках чего-нибудь траурного. Еле-еле нашла старую черную шелковую, и  изрядно уже поеденную молью, шаль, темно-серую длинную кофту, оделась, встала перед иконой, пошептала молитву…. Из-за иконы торчал заслюнявленный только недавно мятый конверт с письмом Анатолия. Она встала на скамеечку, достала конверт, положила в карман кофты, из-под белья на полке достала припрятанные на «черный день» деньжата, пересчитала, поцеловала Толика, заплакала и пошла на остановку быстрым старушечьим шагом. Через каждые сто метров останавливалась, крестилась и в воздухе рисовала крест в сторону своего дома….

 Всю дорогу в автобусе Мария горько и очень тихо плакала, чтоб никто не заметил…. Сейчас до нее совсем уж дошло, что ее любимого Анатолия больше не видеть ей, не ворчать на него, не разговаривать подолгу бессонными ночами…. Такой крепкий был, ничего его не брало, и вдруг….

 Автобусная остановка очень удачно расположилась: и тут тебе бюро ритуальных услуг, и базар, и вокзал железнодорожный, и почта. Мария решила первым делом сделать важное –  заказать все к погребению, потом уж сбегать на почту и позвонить Любке. А она уж пускай братьев вызывает сама.

 - Господи, вот народу-то мрет! – думала Мария, становясь в длинную очередь к кассе. – Везет этим работникам, вон,  сколько гробов заказывают, да венков, да лент с хорошими отзывами пишут тут же….

 Мария вспомнила про письмо. Достала очки, разорвала письмо, оторвав даже немного краешек, стала читать….

 - Бабушка! Вы что заснули? Вы ж не в библиотеке! Оплачивать-то что будем? – рябая, совсем не накрашенная кассирша- пенсионерка, словно разбудила своим раздраженным противным голосом Марию.

 - А ты хто? Не бабуля, што ли? – тихо ответила Мария и вышла из очереди.

 - Странные…. Ходят, выбирают, перебирают, в очереди стоят, а потом…. Это вам не ЦУМ-ГУМ тут… ходить…. – скривилась кассирша- Баба-Яга.

 Мария под взглядами всей толпы вышла из магазинчика, подошла к забору и облокотилась на него, перегнувшись на ту сторону так, будто ее затошнило…. Она рыдала беззвучно, но так жалостно, что парни, курившие рядом, подошли к ней с вопросом: «Бабушка, Вам плохо?»

 - Плохо мне. Мне плохо. – промямлила Мария. – А у вас спички есть?

 - А Вы что, курить собрались? Зажигалка подойдет?

 - Не, не курю я…. Зажигалка? Подойдет. Только я не умею. Подожжите  эту бумажку, сынки.

 Парни странно переглянулись, и один поднес высокое пламя к протянутому рукой Марии письму. Оно тут же вспыхнуло. Но вдруг, будто очнувшись, старушка прижала горящее письмо к груди и стала хлопать по нему, пока оно не погасло.

 - Спасибо. – Сказала тетка Мария захохотавшим пацанам. – Спасибо, спасибо….

 Она увидела молодую монашку перед вокзалом. Та держала в руках  ящичек в с надписью «Пожертвования на храм».  Мария подошла, свернула конверт два раза, чтоб залез в отверстие для денег, и просунула с трудом письмо внутрь деревянной копилки.

 - Господь пускай разбирается! – сказала она громко, будто кому-то, кто мог ее слышать. – Господь с тобой, Анатолий!

 - Спаси Господи! - вторила в благодарном поклоне девушка- монашка.

 - Электропоезд на Минск прибывает на первый путь к первой платформе! – услышала Мария голос диктора. Она резко пошла в сторону вокзала, будто только этой команды и ждала.

 - Мама?! Ты, мама, откуда? Что такое? – Перепуганная Люба металась с ребенком на руках по прихожей. – Мама, да что случилось? Ты чего такая?

 - Тихо, Любка, не кричи так, оглохнуть можно. Я спать хочу, положи меня где на диване….

 - Мам, ты умом тронулась или что?! А чего в платок черный обрядилась? Папа в порядке?

 - Нормальный платок, шелковый. Что мне, в розовым шарфе скакать, как дурочке, что ли? – Мария прошла в зал, ничком легла на диване, сняла платок….

 - Ты иди, иди, занимайся с Антошкой, а я тут посплю…. Устала, как собака.

 Отец помёр. Ты братьЯм позвони, ды собирайтеся. Гроб закажите, и все, как положено…. Я тута с малым поиграюсь, а вы поезжайте, дети…. Схороните Анатолия, отец все-таки.

 - Мам, ты чё?! Мам, папа умер? Мам…. – зарыдала Любаша.

 - Не хлюпай. Не пацан умер, глубокий старик. Спокойно схороните и все.

 Люба бегала по комнатам, рыдала, звонила, бросив мать и понимая, что та не в себе.

 - Мама, как это ты не поедешь папу хоронить? Да, что с тобой, мамочка?

 - Сказала, что не поеду. И не поеду. Сами, сами, ребята…. – тихо плакала, вспоминая строчку за строчкой, имя за именем, Мария.

 « Дорогая моя супруга Мария Андреевна! В Бога я не верил, и не могу сказать, что сейчас верю, потому письмо это пишу тебе, а ты сама уж разберись, что с ним делать. Решил я перед тобою покаяться и хоть сейчас открыться, какой я подлец был, как сильно тебя, моего ангела, обижал….»

 И эпизод за эпизодом Анатолий рассказал, как тогда в 44-ом вернулся с войны только для того, чтобы прощения попросить, да попрощаться. Влюбился, мол, на фронте в радистку Людмилу, жил с нею открыто перед всеми два года, решили пожениться, приехал, чтоб  сынов увидать, да у Марии прощения да благословения испросить…. А, когда мальчишки  на шею бросились, да вся деревня, получившая похоронки, рыдала, окружив его толпой, да Мария-красавица его, обняла и крепко-крепко держала, понял, что не может он всех их променять хоть и на боевую, но новую любовь…. Рассказал, что потом, много лет,  с Людмилой любовь свою продолжал, сына родили,  навещал, помогал….

 Это-то еще ладно….

 А с кладовщицей Ириной чуть ли не на глазах жены в любовные прятки играл. Бывало, пока Мария корову с пастбища на конце деревни караулит, они свое дело веселое успевают в хате справить….

 И про Риммку рассказал, и про Веру….

 И, видно, так подробно, максимально честно, излагал свои грехи, чтобы Господь прочувствовался, как же ему нелегко было управляться и с женою и со всей женской округой….

 Все, подлец, перечеркнул: и подаренные в день рожденья однажды розы, точно, как на свадьбу – в целлофановой золотистой упаковке, и ту ночь на душистом сене в саду, после которой Любашка родилась, и ее ожидание во время войны, и бессонные ночи, и мокрую от слез подушку….

 

 - Батюшка, подскажи, как поступить тут – в пожертвованиях с вокзала принесли вот это подпаленное письмо…. – Служка подала мятый, сложенный вдвое конверт.

 Священник развернул, быстренько пробежался глазами в очках по тексту, погладил бороду, вздохнул: «Исповедь заканчивать буду, подашь мне и это письмо. А записочку напиши на сорокоуст за здравие рабы Божией Марии и за упокой раба Божия Анатолия».

 И батюшка отправился к длинной очереди тех, кто собрался с духом и при жизни  решил посвятить Господа в свои откровения….

Наталья Корнилова
 
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн Таша

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 329
  • Благодарностей: 48
ПУТЬ К БОГУ
Из цикла «Истории отца Бориса»
Начинал служить отец Борис ещё во времена сельсоветов, райкомов и обкомов, когда некоторые должности были несовместимы с открытым посещением церкви.
Вот и у одной его прихожанки, Клавы, муж её, Василий Егорович Пономарёв, был председателем сельсовета. А его младший брат, Михаил, ещё дальше пошёл по карьерной лестнице и работал в обкоме непоследним человеком. Младший брат жил в городе, но часто приезжал в гости к старшему. Видимо, любил очень брата. Да и тосковал по родному селу, по речке тихой, по глубоким заводям, где они на ночной рыбалке таскали крупнейший улов.
Братья были оба среднего роста, крепкие, широкие в плечах, похожие друг на друга своей немногословностью, серьёзным видом. И в селе к ним относились с уважением: строгие, но справедливые. Пономарёвы сказали – значит, сделали. Ну, и не зазнавались особенно, хоть и у власти, – это тоже было очень важно. Правда, нрав у братьев был крутой. Если Пономарёвы разгневались – хоть под лавку прячься. Но – отходчивы. Глядишь – и прошла гроза, солнышко засияло.

Детей у Василия и Клавы не было. Жили они сначала с родителями, а потом, схоронив их, вдвоём. Избушка добротная, цветы яркие в палисаднике, курочки гуляют, петух – первый красавец на селе. В сарайчике поросёнок Борька похрюкивает. Во дворе пёс Тяпа разгуливает.

Сидит Василий Егорыч на лавочке у дома, а рядом пёс любимый крутится. Здоровая псина, что телёнок. Пойдут гулять, а Тяпа остановится у забора, бок почешет, глядишь, – забор на земле лежит. Разгневается Егорыч, начнёт пёсику грозный выговор делать, а Тяпа ляжет, голову на передние лапы положит и слушает внимательно. А у самого уши только подрагивают, как будто ждёт: вот, сейчас хозяин гнев на милость сменит. И, правда, надолго гнева у Егорыча не хватало. Только в голосе его басовитая нотка приутихла, а Тяпа уже подскочил. И прыгает и ластится к хозяину. А Егорыч засмеётся: «Ах, и шельма, ты, Тяпа! Ах, хитрец!»

Брат Михаил приезжал в гости. Один, без супруги. Она горожанка была и никаких прелестей сельской жизни не признавала. Приедет Михаил, они с Егорычем, как обычно, на рыбалку… Потом Клава рыбы нажарит, борщ свой фирменный со шкварками сварит. Графинчик достанут, сидят – хорошо! Тяпа у порога лежит, ушами подёргивает, Петька кукарекает…

И всё было бы прекрасно, если б не началась у Василия война с женой Клавой. И разгорелась эта война из-за того, что Клава как-то незаметно для себя стала ревностной прихожанкой недавно восстановленного храма Всех Святых. В этом храме начал свою службу отец Борис, на его глазах и разворачивалась вся история.
Клава, уверовав, не пропускала ни одной службы. Строго соблюдала посты. Пока хозяйка воцерковлялась, в хозяйстве её происходили изменения. Цветы заросли крапивой. Курочки выглядели больными, и даже у бывшего первого на селе красавца-петуха гребень валился набок. Поросёнка закололи, мясо Клава продала, а нового Борьку растить категорически отказалась.

Взъелась Клава и на Тяпу, стала называть его «нечистью», перестала кормить. Пришлось Егорычу самому готовить похлёбку для пса. Правда, скоро не только собаке, но и самому хозяину пришлось голодным ходить: Клава перестала варить свои вкуснейшие щи – перешла на салаты: капустка, морковка, свекла – благодать! Главное – чтобы после еды молиться хотелось! Но Егорычу с Тяпой эти салаты пришлись не по вкусу.

Да ещё и в город вызывали председателя сельсовета: «Что это, мол, жена ваша запуталась в паутине религиозного дурмана? Что это за мракобесие в эпоху, когда заря коммунизма занимается над городами и весями?!» Так и началась у Егорыча с Клавой война. Она в церковь, а он за ремень: «Выпорю дурищу!»

Клава от него по соседям прячется. Совсем дома у них стало неуютно. Печь нетоплена, куры некормлены, Тяпа с Егорычем голодные и злые.

Как-то при встрече с отцом Борисом Василий Егорович остановился и, сухо поздоровавшись, начал разговор о вреде религиозного дурмана для жизни жителей села, а в частности, жены его Клавдии. Постепенно гнев его набирал обороты, и в конце короткого разговора Егорыч уже топал ногами и почти кричал на молодого батюшку, не давая ему и слова вставить. Вобщем, нехорошо они расстались.

После этой встречи отец Борис пробовал Клаву увещевать. Стесняясь и краснея, пытался объяснить своей прихожанке, что была старше его годами раза в два: дескать, мир в семье нужно хранить, о муже заботиться… Но Клава смотрела на молодого священника снисходительно. На его слово сыпала сразу десять: «Враги человеку домашние его». Или ещё: «Всякий, кто оставит домы, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». Глаза у неё при этом горели.

Сейчас, спустя годы пастырской службы, отец Борис скорее всего смог бы поставить духовный диагноз правильно. Но тогда молодой священник решил, что у Клавы это просто новоначальная ревность не по разуму. И всё наладится по мере духовного роста, взросления его прихожанки. Но дело оказалось не таким простым. И огонёк в глазах Клавы питался не одной ревностью по Боге. Были у этого огня другие источники…

А что это за источники – стало ясно позднее, когда Василий Егорович, всегда крепкий, начал прихварывать. Как-то быстро исхудал. Брат Михаил устроил его в областную больницу в отдельную палату, но и отдельная палата не помогла, и Василий довольно скоро вернулся из неё, уже совсем слабым, с онкологическим диагнозом.
Теперь Клавдия могла спокойно ходить на все службы. Никто больше не бранился на неё, никто не гонялся за ней с ремнём в руках. Егорыч лежал, и даже щи можно было не варить, потому что аппетит у него пропал. Тяпа не отходил от окна, возле которого стоял диванчик Василия, и тоже значительно уменьшился в размерах. В дом его Клавдия не пускала, и он лежал на снегу, не желая уходить в тёплую конуру от болеющего хозяина.

На вопросы о болезни мужа Клава отвечала сухо и коротко: « Василия постигла кара за грехи и неверие!» К удивлению отца Бориса, ревность его прихожанки значительно угасла, и Клавдия стала пропускать службы. Тогда и начал батюшка понимать, что ревность её питалась противоречием мужу, желанием выглядеть праведной на фоне его неверия. Противоречить больше смысла не было, и воевать не с кем. Без этой войны посещение храма, молитвы, пост – всё стало неинтересным, слишком обыденным.

Батюшка шёл по заснеженной тропинке на службу и думал: где истоки таких историй? Может, похожая ревность была у фарисея? Того самого, который гордо стоял в храме и глядя на поникшего мытаря, услаждался своими помыслами: «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю…» В то время как мытарь смиренно повторял: «Боже, милостив буди мне, грешному!»

Внезапная мысль поразила отца Бориса, и он даже остановился на ходу: «А могу ли я судить других за фарисейство? … Да и откуда я могу знать, где фарисейство, а где мытарство? Разве в себе я не могу найти ничего фарисейского? Осуждая эту прихожанку, разве не чувствую я в душе этого тонкого и горделивого: «Слава Богу, что я не таков, как эта женщина…» Только один Господь-Сердцевед всё знает… Да, Господи, если я нахожу в себе фарисея, то я – мытарь. А если нахожу фарисея в других, то сам фарисей.

И ещё: никто не может быть уверен в себе. Никто не знает, не поменяются ли в его сердце местами мытарь и фарисей на следующий же день… И мытарь в своей следующей молитве может гордо произнести «Слава Богу, что я не такой, как этот фарисей! Так всё непросто это, Господи! Но ведь я пастырь и должен заботиться о духовной жизни своей паствы… Что делать?»

Батюшка встрепенулся: странно, наверное, выглядит священник, застывший на снежной дороге с глубокомысленным видом. И отец Борис, так и не найдя ответа на свой вопрос, зашагал дальше по тропинке, ведущей через белоснежные сугробы к храму.

Вскоре, однако, его пастырские раздумья были прерваны неожиданной встречей. Через несколько дней, вечером после службы, когда отец Борис торопился домой к жене Александре и маленькому сынишке Кузьме, его остановил запорошенный снегом мужчина. Вглядевшись в темноте в незнакомца, батюшка признал в нём младшего брата Егорыча. Михаил заметно нервничал:

– Батюшка, вы нам нужны очень-очень! Не откажите, пожалуйста!

Пока шли к дому бывшего председателя сельсовета, Михаил торопливо рассказывал:

– Батюшка, вы знаете ведь, что брат мой болен. Он умирает. Я вот к нему езжу так часто, как могу… По выходным… И, знаете, лежит он дома уже пару месяцев, и с каждым моим приездом меняется. Сначала я приеду, а он лежит и в потолок смотрит. В глазах тоска и отчаяние. Знает, что умирает ведь… Мне с ним и поговорить-то невозможно было, он смотрел сквозь меня. Так, как будто он уже и не здесь. И всё, что я мог сказать – ему неинтересно и ненужно совсем. Я оставлю ему еды, деликатесов всяких, вкуснятинки, ну, Тяпку покормлю, да и уеду в город, неделя-то рабочая.

Батюшка вздохнул. Что он мог ответить неверующему человеку?
А Михаил продолжал возбуждённо:

– А где-то, месяц назад, я приехал: глаза у брата живые стали! Смотрю: он книги читает! Лежит рядом с его диванчиком на тумбочке целая стопка книг, и он их читает! Просмотрел я книги, а это Клавины. Агитация религиозная, вы уж простите меня, батюшка, что так выражаюсь… Про святых там всяких. Ещё эта, как её, Библия… Ну, я уж не стал спорить с умирающим человеком, доказывать, что дурман это всё религиозный… Пусть утешается…

А сегодня я приехал с утра – Вася плачет. Я его сроду плачущим не видел! Странно так плачет – слёзы текут, а сам улыбается. И просит, чтобы я священника, вас, то есть, батюшка, позвал. Креститься надумал. Вот как! Отец дорогой, ты уж окрести его, что ли, я тебя отблагодарю!

А то раньше в нашем селе никаких храмов и в помине не было. И родители у нас неверующие были – при советской власти ведь выросли. Бабушка вот только всё молилась перед иконами старыми, это я сейчас вспоминаю. Давно это было – в детстве – а вот почему-то сейчас вспомнил… Так как, отец Борис, насчёт крещения?

Батюшка молчал. Потом медленно сказал:

– Хорошо, Михаил. Только давайте мы так сделаем: сначала я с вами больного навещу, поговорю с ним. А потом и про крещение решим. Тем более – сейчас у меня с собой нет необходимого для совершения Таинства.

Но разговора с Василием не получилось. Когда отец Борис с Михаилом вошли в калитку, к ним подошёл всё ещё огромный, но исхудавший Тяпа. Вид у пса был тоскливый, он не лаял залихватски на постороннего, а смотрел так ожидающе и печально, что у батюшки сжалось сердце: «Скотинка простая, а ведь всё понимает».

В дверь они зайти не смогли. Потому что когда поднялись по ступенькам, дверь распахнулась сама. На пороге стояла Клава. Вид у неё был боевой:

– Батюшка, простите, но я вас не приглашала! Знаю я, зачем вы пожаловали, да только не получится у вас ничего! Сколько муж меня гонял! Сколько с ремнём за мной бегал! Позору и страху натерпелась! А теперь что ж – хочет на тот свет чистеньким уйти?! Как прижало – так уверовал?! Не выйдет!

Михаил попытался отстранить Клавдию:

– Клав, да ты что?! Муж ведь это твой. Он сам просил батюшку позвать.

– А я говорю, что не пущу! А будешь, Мишка, настаивать, так я в твой обком-райком завтра же приеду! Опозорю перед всеми твоими начальниками! А то ишь – заря коммунизма у них, религия – опиум народа! Вот и встречайте свою зарю коммунизма без опиума! В трезвом виде! Уходите-уходите из моего дома!

Из комнаты донёсся слабый голос:
– Клав, пусти, пожалуйста, мне нужно, очень нужно священника.

Но дверь захлопнулась. И мужчины остались стоять на улице. Отец Борис посмотрел на захлопнувшуюся дверь. Перевёл взгляд на тоскливую морду Тяпы. А затем, отозвав Михаила за калитку, что-то горячо пошептал ему.

Ближе к вечеру, когда всё ещё пышущая гневом Клава отправилась на обычные многочасовые посиделки к соседке Тамаре, Михаил вышел на задворки. Прошёл по глубокому снегу через огород, тропя путь для отца Бориса, который неуклюже перелез через забор и почти свалился в крепкие объятия работника обкома. Крадучись, по-партизански, прошли они в дом, где и окрестил батюшка умирающего.

Сначала отец Борис совершил чин оглашения, прочитал запретительные молитвы, и больной отрекался вместе с ним от сил зла. Во время крещения Василий сидел на стуле и поднимался с помощью брата, слабым голосом повторяя за отцом Борисом:

– Сочетаешься ли ты со Христом?

– Сочетаюсь.

– Сочетался ли ты со Христом?

– Сочетался.

– И веруешь ли Ему?

– Верую Ему как Царю и Богу…

А когда батюшка совершал Миропомазание, его самого охватил трепет: лицо крещаемого видимым образом менялось после каждого помазания Святым Миром лба, глаз, ноздрей, уст... Повторяя каждый раз: «Печать дара Духа Святаго. Аминь», отец Борис видел, как бледное лицо больного таинственным образом преображалось и светлело.

А после помазания Святым Миром Василий уже стоял на ногах сам. Отец Борис поздравил своего крестника. Потом Михаил вышел, и батюшка причастил новоизбранного воина Христа Бога нашего.

Когда отец Борис уходил, Василий плакал. Слёзы текли по его исхудавшему лицу, а сам он светло улыбался. В дверях Михаил стал благодарить батюшку и всё пытался засунуть в карман купюры. Но отец Борис, к его удивлению, не взял денег. И младший брат, выйдя на крыльцо, долго смотрел ему вслед. Шёл домой батюшка, уже не таясь, не задворками, а по улице. Шёл и думал, что нужно будет теперь навещать и причащать больного. Не дожидаясь приезда младшего брата.

Но в этот же день им с Михаилом суждено было встретиться ещё раз. Близилась полночь, и отец Борис читал перед сном книгу под ровное дыхание жены Александры и сладкое посапывание Кузеньки. Вдруг в дверь постучали, и когда батюшка вышел, накинув старый полушубок, он снова увидел Михаила. Тот стоял молча и нерешительно смотрел на священника, а потом выдохнул:
– Батюшка, он умер. Вскоре после вашего ухода. Ещё и Клава не успела вернуться. И ещё, батюшка, перед смертью он посмотрел в угол и говорит мне: «Миш, их нет. Они ушли». «Кто ушли, брат, о ком ты?» «Эти чёрные и злые – они ушли. Совсем. А знаешь, Миш, батюшка сказал, что у меня теперь есть ангел-хранитель. Правда, есть. Миш, он, правда, есть! Ах, какой он красивый! Я такой счастливый, Миш! Как я счастлив! Ты его тоже видишь? Ну, вот же он, вот!» Я, батюшка, оторопел даже. А он улыбнулся и умер.

На отпевании Василия было много народу. Сам он лежал в гробу как живой. И лицо его по-прежнему было светлым, радостным. Сначала все удивлялись решению Михаила отпевать брата, а потом пришли проводить его в церковь. Клавдия отпеванию не препятствовала. Стояла молча, поджав губы, но весь вид её выражал протест против совершающейся несправедливости. В церковь после смерти мужа она ходить перестала. Может, придёт ещё? Кто мы, чтобы судить?

А через месяц после отпевания, когда отец Борис отслужил Литургию, и народ пошёл ко кресту, батюшка увидел в притворе храма празднично одетого Михаила.

Когда прихожане стали расходиться, он подошёл к отцу Борису и, смущаясь, сказал:

– Я вот тут креститься решил, батюшка. Не откажите, пожалуйста.

Ольга Рожнёва

3 апреля 2012 года

Оффлайн Таша

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 329
  • Благодарностей: 48
КАК ОТЕЦ ВАЛЕРИАН С ОСУЖДЕНИЕМ БОРОЛСЯ
Рассказ
Ольга Рожнёва

После долгих зимних вьюг в монастырь пришла весна. Яркое солнце, мартовская капель, звонкое пение птиц – всё радует душу. Старенький схиархимандрит Захария на сугревке – на крылечке сидит, чётки перебирает, на солнышко жмурится. Братия дружно с крыш келий талый снег скидывают, дорожки песком посыпают.
Из трапезной уже доносится аромат грибного супа, скоро послушник Дионисий с колокольчиком побежит по обители, собирая иноков на трапезу. Хорошо!

Настроение у отца Валериана было радостное, он споро рыл канавку для отвода воды от храма и молился про себя, как и положено иноку. Обернулся на шум мотора и нахмурился: в монастырские ворота въезжал чёрный блестящий «Мерседес». За рулём сидел Вениамин Петрович, давний гость и благодетель монастыря.

Высоченный, выше и крупнее даже самого отца Валериана, росту которого могли бы позавидовать баскетболисты, Вениамин Петрович выглядел настоящим богатырём. Только был он какой-то вечно хмурый, суровый. Маленькие глазки смотрели на окружающий мир невозмутимо и даже надменно. Впрочем, может, эта надменность только чудилась отцу Валериану?

И вот сейчас инок почувствовал, как тускнеет радостное настроение и проворчал про себя:

– Какие люди – и без охраны…

Отец Захария на крылечке привстал, улыбается этому Вениамину как родному, благословляет, спрашивает что-то тихонько. А тот басит в ответ важно на всю обитель:

– Да, отче, из Цюриха только что прилетел… Да, вот в монастырь заехал…

Поздоровавшись со старцем, Вениамин Петрович отправился в храм. Важно прошествовал мимо инока, легонько головой кивнул – поздоровался, значит. Отец Валериан поклонился в ответ и почувствовал, как растёт раздражение: зачем этот Вениамин сюда ездит? В братской трапезной толком не ест – то ли брезгует, то ли после дорогих мирских деликатесов простая монашеская пища не нравится. В храме стоит – толком не перекрестится, на братию сверху вниз смотрит.

Успешен, богат – чувствует себя, видимо, хозяином жизни… Ну, летает по своим цюрихам этот успешный и богатый бизнесмен, и пускай дальше летает, что он в обители-то забыл?

Ещё старец его привечает… Это уж и вообще загадка… Привечает явно не из-за денег – кроме нескольких икон, духовных книг, да плетёнки под кроватью со сменой одежды – у отца Захарии богатств отродясь не водилось. Да и помнил хорошо инок, как старец не благословил принимать крупное пожертвование на обитель от одного известного политика из области: не всякие деньги монастырю на пользу.

В чём тут загадка, и за какие-такие достоинства отец Захария и настоятель монастыря игумен Савватий привечают Вениамина Петровича?

Отец Валериан тряхнул головой и напомнил себе слова преподобного Амвросия Оптинского: «Знай себя и будет с тебя». Ну вот, только осуждения ему, иноку, и не хватало! Да ещё так мгновенно он впадает каждый раз в осуждение при виде этого бизнесмена! Стал усиленно молиться, чтобы прогнать дурные помыслы и ещё быстрее заработал лопатой.

Но искушения, связанные с Вениамином Петровичем, на этом не закончились. Целый день этот самый Вениамин так и попадался на пути у инока.

На трапезе бизнесмена почему-то не было, зато, когда после обеда отец Валериан, как келарь, занимался подготовкой продуктов для дежурных трапезников на следующие несколько дней, тот появился и уселся за стол.

Послушник Дионисий, домывавший посуду, быстро поставил перед гостем тарелку грибного супа, положил на второе тушёную капусту, налил компот.
А Вениамин Петрович громко спрашивает:

– Брат Дионисий, рыбы нет? Так что-то рыбки хочется!

Отец Валериан даже перестал со своими крупами возиться, только что вслух не фыркнул: «Ишь, рыбки ему!» А Дионисий вежливо отвечает:

– Нет, Вениамин Петрович, сегодня рыбу не готовили.

Только он так сказал, как дверь в трапезную распахивается, заходит трудник Петр и вносит на чистом листе копчёного судака:

– Вениамин Петрович, тут ребята отцу Савватию рыбку приготовили, так он благословил вас угостить!

Бизнесмен снисходительно кивает и спокойно ест судака. Отец Валериан от удивления дар речи потерял. А тот доедает кусок рыбы и опять громко спрашивает:

– А пирожков нет? Сейчас пирожков бы!

Дионисий опять вежливо отвечает:

– Нет, Вениамин Петрович, не пекли пирогов сегодня.

Отец Валериан уже на дверь косится. И что вы думаете? Тут снова дверь открывается, и заходит послушник Петр с тарелкой, полной пирожков:

– Мама приезжала, пирожки привезла! Одному не справиться – налетайте, братия! Вениамин Петрович, угощайтесь, пожалуйста!

И Вениамин Петрович не спеша, с удовольствием, ест пирожки и компотом запивает.

Отец Валериан опешил. Думает про себя: «Это что ещё за скатерть – самобранка в нашей обители?! Прямо по щучьему велению, по моему хотению… За какие-такие заслуги?!»

В общем, сплошное искушение, а не Вениамин Петрович! Поел, встал, помолился, снисходительно кивнул братии, и пошёл себе из трапезной.

Отец Валериан свои дела келарские закончил и в храм отправился в очередь Псалтирь читать. У него очередь как раз перед Всенощной была. Читает он, значит, Псалитирь за свечным ящиком, а сам мыслями по древу растекается – всё ему бизнесмен представляется. Не выдержал инок такого искушения, прямо за ящиком на колени опустился:

– Господи, вразуми, избавь от искушения и осуждения!

Слышит – дверь открывается, а кто в храм заходит – из-за свечного ящика не видно. Только слышно – поступь тяжёлая. Прошёл человек вглубь храма.

Выглянул отец Валериан из-за ящика – а это опять Вениамин Петрович. Подошёл прямо к иконе Казанской Божией Матери – и на колени встал. Икона та – непростая, она явилась людям на источнике в восемнадцатом веке, в обители почитается как чудотворная.

Отцу Валериану теперь из-за свечного ящика и показываться неудобно, как будто он специально прятался. Не знает, что и делать. Смотрит за гостем, наблюдает: чего это он по пустому храму разгуливает, не дожидаясь службы? С добрыми намерениями зашёл ли?

А бизнесмен самоуверенный стоит на коленях перед иконой и молчит. Молчит, молчит, а потом вдруг всхлипнет громко – как ребёнок. А в пустом храме всё далеко разносится. И слышит инок, как Вениамин Петрович молится со слезами и повторяет только:

– Матушка… Матушка… Пресвятая Богородица… Ты мне как Мама родная! Прости меня дерзкого грешника… Недостойного милости Твоей… Ты знаешь, как я люблю Тебя, Матушка! Знаешь, что не помню я своих родителей… Один, совсем один на земле… Только на Тебя, на Твою милость уповаю и на Сыночка Твоего, Господа нашего! Матушка, а я вот подсветку для храма сделал, старался очень… Хорошо ведь с подсветкой будет… И отец Савватий благословил, разрешил мне пожертвовать на обитель… Прими, Матушка, в дар! Прими от меня, недостойного!

Отец Валериан густо покраснел и на цыпочках вышел из храма. Встал на дорожке, как будто он только войти в церковь собирается. Стоит, ждёт, когда можно вернуться будет, дальше Псалтирь читать. Стоит и чувствует – а он никогда сентиментальным не был – как дыхание перехватило и слёзы близко. Искренняя молитва, от сердца идущая, она ведь касается и того, кто слышит её.

Смотрит инок: старец Захария к храму тихонечко бредёт. Он всегда заранее на службу и в трапезную выходит, чтобы не опаздывать. Подошёл старец, только глянул на инока и словно всё понял о нём. Улыбнулся ласково. А потом говорит как бы сам с собой:

– Да… Вот уж служба скоро… Знаешь, отец Валериан, я иногда за собой замечаю… Часто я людей по внешнему виду оцениваю… Иногда думаю про человека: какой он самоуверенный да надменный… И за что его только привечают в обители… А Господь и Пресвятая Богородица зрят в самое сердце. Человек-то, может, к Пресвятой как ребёнок к родной Матери приезжает… От души на монастырь жертвует… И Она его утешает – ласкает, как младенца по голове гладит… Да… А я в осуждение впал…

– Отец Захария, простите, помолитесь обо мне!

Старец улыбнулся, благословил инока и положил ему на голову свою большую тёплую руку.

Из храма вышел Вениамин Петрович, как обычно сдержанный, суровый. Почтительно поклонился отцу Захарии, легонько кивнул отцу Валериану. И в этом лёгком кивке не было надменности. Просто небольшой дружеский поклон. И отец Валериан тоже дружелюбно поклонился в ответ.

А обитель потихоньку оживала: распахивались двери келий, слышались голоса братии – все собирались на Всенощную.



Оффлайн Таша

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 329
  • Благодарностей: 48
ВРАГ КУЗЬМА
Рассказ
Александр Богатырев

Анна Петровна жила в небольшом южном городке в доме, принадлежавшем военному санаторию. Ее сын был врачом этого санатория и выписал ее из Курска ухаживать за внуками. Сам он жил с женой и двумя детьми в просторной трехкомнатной квартире. Для матери не было отдельной комнаты, и он сумел получить для нее комнату в двухэтажном деревянном доме коридорного типа с двумя туалетами на 12 комнат. Бараком этот дом трудно назвать. В слове «барак» слышится что-то угрюмо-беспросветное лагерное или видится наскоро сколоченное жилье для строителей социализма. Этот же дом был веселеньким: с широкими балконами, увитыми виноградными лозами. У входа с обеих сторон крыльца росли веерные пальмы и широколистые бананы. Несколько соседей распределили между собой землю перед домом и устроили цветники. На участке Анны Петровны росли лилии, розы, гладиолусы. Осенью она высаживала хризантемы нескольких сортов. Она по вечерам поливала и свои цветы, и соседские. Все к этому привыкли, и никому в голову не приходило помочь ей. Со временем соседи перестали ковыряться в земле, и она ухаживала за всем цветочным хозяйством одна.
Заниматься внуками ей пришлось недолго. Сын скоропостижно скончался, а невестка после его смерти запретила Анне Петровне приходить в их дом. Причина заключалась в том, что бабушка была верующей и открыто ходила в храм. Доверять такой особе офицерских детей было никак нельзя. Времена были непростые. Властительствовал тогда Хрущев, объявивший Церкви войну. И в военном санатории уволили даже пожилых санитарок, уличенных в посещении Дома Божиего. Анна Петровна в санатории не работала. К сыну она приехала пенсионеркой. Но, тем не менее, замполит неоднократно указывал ее сыну на то, что тот, будучи советским офицером и коммунистом, не может избавить мать от «опасного пережитка». Сын никогда не обижал ее. Просил только не говорить с соседями о Боге.

Анна Петровна тяжело пережила смерть сына. А когда невестка запретила ей общаться с внуками, совсем сдала. Они, правда, иногда навещали бабушку, несмотря на запрет матери. Но не прошло и года, как невестка вышла замуж и уехала с новым мужем и детьми в Иркутск. Анна Петровна чувствовала себя одиноко. Соседи были в основном из санаторной обслуги. Женщины – медсестры, повара и официантки. Мужчины – шоферы, водопроводчики, электрики и прочий рабочий люд. Общалась она со всеми просто и приветливо, но дружбы ни с кем завести не удалось.

Ее сверстницы по вечерам занимали места на двух скамейках у крыльца и часами судачили, перемывая кости соседям и соседкам, не участвовавшим в их заседаниях. Нужно было рассказать, кто и во сколько ушел от беспутной Лидки, на сколько посадили за кражу Митьку – младшего Жгутикова. Старшие три брата Жгутиковы давно сидели в тюрьме. Обсуждали новое платье модницы Валентины из семнадцатой квартиры и ее золотое кольцо. На зарплату медсестры такое не купишь. Спешили осудить внуков, приехавших из Саранска к Нине Павловне. Уж больно шустрые. Ходят с полными пазухами орехов и слив: обносят соседские сады и огороды. А к дворничихе Зинке приехал из Елабуги жених Ахмет. Только что отслужил армию. А Зинке уж тридцать. Новостей много. До отхода ко сну все надо обсудить. И особо надо позлословить Анну Петровну. С ними она не сидит, никого не осуждает, в гости к себе не зовет, единственная из жильцов шести домов, построенных для сотрудников санатория, ходит в церковь. От такой старухи и невестка сбежала и внуков к ней даже на летние каникулы не присылает. Недаром ее так ненавидит боцман Кузя. Кузьма был ближайшим соседом. Их балконы разделяла тонкая перегородка из фанеры. Так что они слышали, а, слегка перегнувшись через перила, могли и видеть, кто чем занимается.

Анна Петровна любила свой балкон. У нее и здесь росли цветы в горшках и ящике с землей, прикрепленном к перилам. Их дом стоял на горе, и перед ним не было никаких строений. Ничто не загораживало вида на море. Оно простиралось во всю ширь и даль до самого горизонта. В ясные дни трудно было разглядеть границу между лазурью моря и неба. А порой оно грозно темнело и покрывалось белыми барашками волн. И тогда становилось понятным, почему оно названо Черным. Анна Петровна любила молиться, глядя на море. В сильный шторм шум прибоя был хорошо слышен, но он ей не мешал. Житейское море шумело за фанерной перегородкой громче и страшнее. Она молилась по ночам и в грозу, глядя на то, как быстрые молнии разрывают мрак и вонзаются в освещенное на мгновение море.

Большую часть года она спала на балконе. Засыпала с трудом, перебирая детали прошедшего дня и всей жизни. Постоянно думала о смерти, пытаясь понять, в чем смысл испытаний, выпавших на ее долю. Она с отличием закончила гимназию, но в институт ее не принимали. Она мечтала стать учительницей: учить детей добру, а работать пришлось до самой пенсии на простых работах. 20 лет шила мужскую одежду в швейной мастерской. Раннее вдовство, ранняя смерть сына. Для чего она пережила его? Внуков ей не пришлось ни нянчить, ни воспитывать. А теперь и видеть их нет возможности. Для чего жить? За кем ухаживать и кому помогать, когда все избегают ее? «Господи, пошли мне какую-нибудь сиротку или старушку, за которой нужен уход. А лучше верующую и чтобы понимала меня, чтобы стала мне подругой».

Засыпала она под утро, слушая, как шаркает метлой по асфальтовой дорожке дворничиха Зина, как цокает каблуками, сбегая по крыльцу, соседка Галя – самая ранняя пташка: ей нужно бежать в столовую готовить отдыхающим завтрак. Потом начинали просыпаться и громко переговариваться те, кому на работу к семи и восьми часам. Но Анна Петровна их уже не слышала. Не слышала она и детского плача, и сердитых окриков раздраженных матерей. После бессонной ночи соседский гомон не мешал ей. В комнате было намного тише, но она не перебиралась туда. Ее ночные бдения были не от шума, а от постоянной тревоги и мыслей о том, что она прожила впустую.

Но вскоре ей пришлось расстаться с любимым балконом из-за буйства соседа Кузьмы. Кузьма редко был трезвым. Он часто устраивал гулянки с друзьями на балконе, и тогда бедной Анне Петровне приходилось уходить в комнату, чтобы не слышать пустые разговоры, сдобренные матерной бранью. Кузьма имел изрядный бас и говорил с собутыльниками в полный голос. От его голоса в комнате даже при закрытой двери звенели стаканы. Он постоянно повторял слово-паразит «уж»: «Уж, наливай давай, уж», – раздраженно командовал он. «Уж ты пить, уж, или есть сюда пришел, уж», – попрекал он кого-нибудь из прожорливых приятелей.
Он, кстати, неплохо пел. Правда, репертуар у него был небогатый: «Распрягайтэ хлопци коней» да «Нэсэ Галя воду…» Случался у него песенный кураж редко, лишь в определенной стадии подпития. Но до этой стадии он либо не доходил, либо проскакивал ее, и тогда вместо лирических малоросских песен из его мощной глотки вырывались оглушительные лихо закрученные пассажи из боцманской лексики и площадных ругательств. Была у него и коронная припевка, составленная из строчки Тараса Шевченко с собственным добавлением: «Як помру, то нэ ховайтэ, а киньти мэнэ в море».

Кузьма тосковал по морю и по службе. Ему было едва за сорок, но он попал под хрущевское сокращение и был уволен из военно-морских сил. Особенно удручало его то, что пенсию ему дали минимальную. Ее он исправно отдавал жене Таисии, а на спиртное зарабатывал в порту, устроившись грузчиком. Был он могучим человеком. При росте в 170 сантиметров имел, что называется, косую сажень в плечах. Кузьму боялись все. Даже профессиональные урки. Говорят, он убил одного бандита: перехватил его руку с ножом, вывернул и несколько раз пырнул в живот. Его арестовали, но ненадолго. Отпечатки пальцев принадлежали хозяину ножа. А Кузьма утверждал, что увернулся от удара и тот сам упал на нож. Вот только почему он упал три раза, объяснить не смог. Дело замяли. За этим разбойником числилось несколько убийств, и он был в розыске. Его дружки обещали Кузьме отомстить и даже пытались это сделать: напали с ножами вдвоем. Кузьму ранили, но он их так отделал, что в больнице их продержали со многими переломами чуть ли не полгода. Кузьма лежал в соседнем отделении и даже навещал их. При выписке он «проставился». Пришел с водкой и к большой радости его обидчиков угостил так крепко, что один, лежавший на растяжке, свалился на пол и снова сломал почти сросшуюся ногу. Несмотря на печальный конец, визит этот положил конец войне, и Кузьма в уголовном мире стал уважаемым человеком.

Но именно это обстоятельство сделало жизнь Анны Петровны совсем невыносимой. Лихие люди стали навещать Кузьму в его жилище. Пьянки были настолько шумными, что кто-то из соседей не выдержал и позвонил в милицию. Гулявших забрали в вытрезвитель, но выйдя из него, они крепко избили жалобщика и продолжили полюбившееся времяпровождение. Больше в милицию никто не звонил.

Бедная жена Кузьмы не знала куда деваться. Она убегала из дому и уходила далеко на гору горевать. В эти дни она сблизилась с Анной Петровной. Та приоткрывала дверь, как только гости заходили к Кузьме, и запирала ее, когда Таисия забегала к ней. Кузьма лютовал, требуя жену, пинал дверь ногами, но двери не ломал. Закончились эти гулянки внезапно. Урки позвали Кузьму «на дело». Тот возмутился и вышвырнул их. А через день всех их поймали при ограблении сберкассы. Поговаривали, что это Кузьма донес. Так это или нет, но он получил письмо с обещанием его убить. После этого Кузьма стал пить еще больше. Пил один, заставляя Таисию присоединиться к нему. Она отбивалась, как могла, но это ей не всегда удавалось. Кузьма стал колотить ее, и она сдалась – стала участницей его застолий. А для Анны Петровны наступили ужасные дни.

После того как посадили приятелей ее соседа, она позвала батюшку освятить свою комнату. Дело это было непростое. Храм, в который она ездила по воскресеньям, находился в 17 километрах. Ни у нее, ни у священника машины не было. Она заказала такси и привезла батюшку после полуночи. В ту пору требы на дому запрещались, и ей пришлось немало потрудиться, уговаривая священника приехать к ней. Пришлось и таксиста уламывать подождать часок. Тот, ссылаясь на поздний час и понимая, кто был его пассажиром, заломил немыслимую цену. И идти от дороги до дома пришлось, оглядываясь и чуть ли не на цыпочках. И служил батюшка вполголоса, и кадило почти не звякало: таилось, боясь выдать Анну Петровну, но, несмотря на все предосторожности, грозный Аргус понял, что происходит в соседней комнате. То ли запах ладана ударил ему в ноздри, то ли бес толкнул его в бок, но он вдруг взревел и вывалился на балкон. Матерясь, чертыхаясь и проклиная соседку, стал колотить в перегородку как раз в тот момент, когда батюшка с другой стороны окроплял ее святой водой. Анна Петровна испугалась, но батюшка, не прерываясь, продолжил освящение. Потом он спокойно разоблачился, положил в саквояж облачение, Евангелие, в особое отделение – кадило и иссоп и, попросив не провожать его, быстро вышел. Анна Петровна боялась, что Кузьма что-нибудь натворит в коридоре или бросится догонять батюшку, но тот лютовал, не покидая балкона. Батюшку он заметил уже тогда, когда тот сворачивал за угол дома. Догонять его он не побежал, а разразился угрозами посадить в тюрьму «и попа, и боговерку».

С этого дня Кузьма словно обрел смысл в жизни. Он подлавливал Анну Петровну в коридоре: оскорблял, богохульствовал и обещал посадить в тюрьму. На балконе он смастерил пропеллер, который вращался под ветром с непереносимым скрежетом. Когда ветра не было, он подключал его к электрическому мотору. Это изобретение не только скрежетало, но издавало инфразвук, от которого хотелось бежать куда глаза глядят. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы спать или просто посидеть на балконе. Кузьма просверлил в перегородке огромную дыру и приставлял к ней свое недреманное око, как только у соседки открывалась дверь. Окурки и всякую дрянь он стал бросать на цветы. И делал это демонстративно, когда Анна Петровна вынуждена была появиться на балконе, чтобы повесить белье или взять понадобившийся предмет из шкафа, стоящего в противоположной от перегородки стороне. Словно маленький мальчишка, Кузьма выстреливал косточками черешен и слив в цветы. Туда же летели косточки персиков и абрикосов, огрызки яблок и груш. А еще говорят, что пьяницам никакие фрукты не нужны. Несмотря на все старания, сделать из цветника помойку Кузьме не удалось. Анна Петровна безропотно выгребала окурки и мусор и продолжала сажать и поливать цветы. Жить под постоянным гнетом ненависти соседа было очень трудно. Но она терпела. Молилась. Подавала записки о его здравии. Она часто слышала, как жена умоляла Кузьму оставить старушку в покое, но он в ответ рычал что-то невразумительное и обещал избить ее, если она не прекратит заступаться за «вражину».

– Это вот таким боговерам, уж, не нужна армия, уж. Из-за них, уж, «Кукурузник» и сократил нас, уж, – ревел Кузьма.

Получалось, что это из-за Анны Петровны закончилось военно-морское счастье Кузьмы. Она хотела объяснить ему, насколько нелепо было обвинять верующих в сокращении армии и флота. Ведь Хрущев воевал, прежде всего, именно с Церковью. Она даже несколько раз, видя его трезвым, хотела пригласить его к себе и поговорить с ним по душам, но так и не смогла решиться.

И вдруг все кончилось. Кузьма исчез. День не слышно пьяного рыка, другой. Неделя прошла, месяц. Исчезла и жена его. Через две недели вернулась. Оказывается, она ездила на родину Кузьмы – в Донецкую область – искать его у родственников. Но ни брат, ни четыре его сестры ничего не знали о Кузьме.

Через три месяца его труп нашли на берегу моря в 40 километрах от их городка. Убили его разбойники, обещавшие ему отомстить, или он сам бросился в море, так и не выяснили. Да и не смогли бы выяснить. Труп невероятно распух и сильно разложился. Хоронили его в огромном ящике, в котором привезли какой-то агрегат для котельной. Санаторский плотник, как мог, облагородил его. Но все равно получился контейнер устрашающего размера. И вместо могилы вырыли целый котлован. Неожиданно похороны прошли торжественно. Хоронили Кузьму Пилипенко как героя. На красных подушечках лежали два его боевых ордена и четыре медали. Пришли рабочие порта и какие-то начальники. Они хвалили покойного и говорили, что не было за всю историю порта такого могучего и исполнительного грузчика. Приехали его боевые товарищи, рассказали, как он воевал, прикрывая необстрелянных матросов, а потом, когда утопили его броненосец и его перевели в береговую оборону, он бесстрашно ходил в атаку, увлекая за собой бойцов.

Анна Петровна слушала эти речи и плакала. Говорили не о ее враге, а о ком-то другом – прекрасном мужественном человеке, всегда спешившем на выручку товарищам, невзирая на смертельную опасность, и готовом в любую минуту отдать жизнь за други своя.

Она еще раньше, подавая записки о его здравии, узнала от Таисии, что Кузьма был крещен, и заказала заочное отпевание. По воскресениям она стала поминать раба Божиего Кузьму. А Таисия рассказала ей, почему он так не любил Церковь и священников. В их селе был странный батюшка. Не столько странный, сколько душевнобольной. У него погибли в пожаре жена и пятеро детей. Однажды отец Кузьмы сказал ему, что нельзя брать деньги за таинства. Мать Кузьмы была в то время беременна.

– Хорошо, – сказал батюшка. – Того, кто у тебя родится, окрещу бесплатно.

И окрестил, прозвав мальчика Хамом. Но в церковной крещальной книге записал его Гамом. Отец пожаловался благочинному. Дело дошло до правящего архиерея. В ходе разбирательства выяснилось, что батюшка серьезно болен. Он был уволен за штат и отправлен в Петербург в психиатрическую клинику. А мальчик был заново крещен с именем Кузьма. Но дело сделано. Все детство его дразнили Хамом. Даже когда он вырос и мог за себя постоять, за глаза его только так и называли.

Эта неправдоподобная история потрясла Анну Петровну. Она забыла свои обиды. Стала навещать могилу Кузьмы. Его похоронили недалеко от могилы ее сына. По нескольку раз на дню она навещала Таисию. Та тосковала по своему Кузьме и плакала ночи напролет. Таисия пристрастилась к спиртному, перестала готовить еду и говорила лишь о том, как ей тошно жить и что она непременно повесится. Анна Петровна ходила за ней как за маленьким ребенком: кормила, стирала ее одежду и белье, убирала комнату. А в годовщину смерти (решили отмечать ее в день его исчезновения – 6 мая) уговорила Таисию поехать с ней в храм. Когда запели «Со святыми упокой» и Анна Петровна запела вместе со всеми, Таисия вдруг разрыдалась: «Да куда его, пьяницу, со святыми!» Ее с трудом успокоили – усадили на лавку в углу, и батюшка обильно окропил ее святой водой. «Теперь вам придется его отмаливать», – сказал он.

Таисия не поняла, что значит «отмаливать», но в следующее воскресенье сама попросилась с Анной Петровной в церковь. А потом уже не пропускала ни одной службы. И пить стала реже, а вскоре и вовсе перестала. Как-то так получилось, что они с Анной Петровной стали совместно вести хозяйство. Вместе готовили, вместе молились. К ним зачастили многочисленные племянники Кузьмы покупаться в море. При жизни дяди они этого не делали. Тогда Таисия перебиралась в комнату Анны Петровны, а та устраивалась на любимом балконе. Однажды приехала племянница Кузьмы Мария с маленькой дочкой. Родила она ее без мужа. Соседский парень обещал на ней жениться да сбежал поднимать целинные земли. Оттуда и написал ей, чтобы она его не ждала и что он завел семью. Жить в родном селе она не смогла: ее ославили, как блудницу, и парни не давали ей прохода. Но больше всего она страдала от попреков собственной матери: «Росла без отца, а теперь будешь мыкаться без мужа».

Анна Петровна с радостью приняла Марию. Как родную. Она не спускала с рук маленькую Галинку и была счастлива. Наконец-то исполнилось ее желание – появились живые души, требовавшие заботы. Она проливала на них всю свою нерастраченную материнскую любовь. Таисия, в отличие от нее, приняла пополнение без особой радости. Но она усвоила совет батюшки «творить добрые дела и милостыньку, чтобы облегчить участь покойного мужа». А тут, словно с того света, прислал Кузьма свою родственницу, чтобы она на ней исполнила закон любви.

А внизу среди цветов из косточек, которых изобильно набросал Кузьма, выросли мушмула, абрикосовое дерево и две черешни. Плоды их были удивительно вкусные. Особенно черешни. Санаторный агроном безуспешно пытался узнать у Анны Петровны, что это за сорт.

Оффлайн Таша

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 329
  • Благодарностей: 48
Василий Дворцов.
 Детская молитва.


Оленьке было тогда пять лет. Жили они — отец, мать, она и только что родившийся братик — на хуторе, отстоявшем от ближайшей деревни километра на два. Да и деревня та, с громким именем Барское, сама насчитывала всего десятка три скученных меж болотистых перелесков стариковских полузабытых всеми дворов, заметаемых в непроглядность и суровую скудость Русского Севера то белым снегом, то сизыми туманными дождями. Временами непроходимая и непроезжая, полевая дорожка подходила к высокому с мезонином и резными ставнями дому, прикрывающему собой стайку, сенник, баню и иные необходимые в самостоятельном хозяйстве постройки. Далее до самого тальникового болота вытянулся огород. Хуторная жизнь была не судьбой, не некой роковой случайностью, а личным выбором, гордой крепостью под флагом непреклонной отцовской воли. Как дед в своё время не поддался на коллективизацию, оттрубив за это в Соловках свои четыре года, так и отец, вернувшись со флота и встав на ноги, не захотел знать мира. Жил самобытно не от жадности, а из-за характера. Чтоб никому не кланяться. Работал он на железнодорожной станции в Сокольском, ходил на работу через лес почти пятнадцать вёрст и не жаловался. Работа была суточной, с трёхдневным перерывом. Мать следила за детьми, управляла немалое хозяйство и во всём всегда соглашалась с мужем. Он, когда-то самый лихой гармонист во всей округе, с годами растерял бойкую весёлость, зачурался любого общества, стал с чужими молчалив до немоты. Но по субботам обязательно расчехлял зелено-перламутровую, с цветными мехами гармонь и, сев около накрытого ужином стола, начинал с “подгорной”. Застывала в сковороде чуть отклёванная с краю картошка, чёрнел в эмалированной кружке чаговый чай, а гармонь, вздыхая и эхая, переливалась от “златых гор” к “яблочку”. С матерью на пару они пели до глубокой ночи то весёлые, то жалостливые песни, сами себе смеясь и плача. Оленька так и запомнила их: отец склоняет голову к постукивающим пуговкам-клавишам, чёрный чуб закрывает лицо, а за спиной у него стоит мать, положив руки на плечи, и поёт, отстранено глядя куда-то сквозь потолок. Были они верующие? В церковь не ходили, — да и некуда было, — но икона в углу на полочке стояла всегда, украшенная вологодской вышивкой, не взирая ни на какую правящую идеологию. Да ещё мама всегда точно помнила, какой когда церковный праздник, и готовила то пирог, то кулич, а то и гуся. Но не постилась и молилась редко, по особому случаю. Как прижмёт. Приезжавшая осенью на месяц помогать с новорождённым, бабушка Нюра выучила с Оленькой “Отче наш” и “Богородице Дево”, понарассказывала громким шёпотом перед сном про Боженьку и Николу-угодника, попугала страшным судом и мытарствами. Но потом отец разворчался, чтобы ребёнку “голову не морочили”, а то в школе комсомольцы умучают, и на этом всё религиозное образование закончилось. В тот памятный зимний день отец дежурил на станции. Мороз стоял уже с неделю, воздух потерял всякую влажность и в их крытом, по местному обычаю под одну с домом крышу, дворе неожиданно страшно лопались поленья в поленицах. Как бичом кто-то щёлкал. И колодец обмёрз так, что ведро не опускалось, приходилось растапливать для хозяйства уличный снег. Мама почти круглые сутки топила печь, но всё равно в избе было зябко, особенно зло поддувало по полу, так что ходили в валенках. Малыша закутали, положили повыше, привалили тулупом. Оля тоже почти весь день просидела на столе, до темноты играя в две свои облезлые куколки. Скучный был день. Ничем не запомнился. Дело было посленовогоденное, стемнело уже в пять, и они ужинали при лампе. Поев, дети легли на постели рядом, а мать, скрипя налипшим на дверь инеем, долго ещё то и дело выбегала в стайку покормить и подоить корову, перепроверить свиней, овечек и утеплить кур. Уже почти в полночь, в последний раз подкинув в печь пару здоровенных лесин, поплотнее прикрыла подтопок, чтоб они подольше горели, и осторожно прилегла к малышам с краю. Лунный свет на полу и стене перебивался быстрыми бликами от огненных щёлок вокруг печной дверки. Тикали часы…. Оленька уже спала, когда её словно кто подкинул. Она присела на кровати и, ничего не понимая, смотрела, как мама, захватив в шаль тихонько заплакавшего братишку, в одной рубахе мечется по дому, сбивая табуреты и странно постанывая. Лишь когда она, сильно ударившись о стену, замерла, Оля услыхала, как в сенях кто-то чужой сослепу громко шарит по стенам, гремя пустыми вёдрами и чугунками. Кто там? Вор? Разбойник? Мать опять сдавленно застонала. Вот этот “кто-то” нащупал их оббитую снаружи дерматином дверь и стал дёргать за ручку. Маленький, самодельный крючок запрыгал в петле, но держал, не поддавался. Убедившись в надёжности запора, “кто-то” опять начал яро шарить по совершенно тёмным, заставленным хозяйской и скотской посудой и утварью, сеням. И нашарил топор. Дверь была толстая, а рубить её из-за низкого потолка было несподручно. Мама уже молча сидела на кровати, одной рукой прижимая младшего, второй гладила головку дочери и смотрела, как в верхнем углу двери появилась трещина, затем рядом косо пошла другая. И тут Оленька вывернулась из-под руки, соскользнула на пол и встала на коленочки перед иконой. Страха у неё никакого не было, просто она знала, что “так нужно”. Девочка громко и аккуратно, как научила бабушка, стала читать попеременно “Отче наш” и “Богородицу”, каждый раз крестясь и кланяясь лицом в пол. Она молилась, повторяя молитву за молитвой, а с той стороны двери удары слабели. И в какой-то момент они с мамой услыхали, как там раздался звук упавшего топора и этот неизвестный “кто-то” вдруг дико, не по-человечески закричал. Он зверино, с надрывом кричал и отчаянно метался по сеням, в кромешной тьме громя всё, что ни попадя, пока с визгом не вылетел на улицу. Оленька встала с колен, продолжая молиться, подошла к окну, протаяла ладошкой ледок, и они с мамой увидели, что от их дома к далёкому лесу, прямо по глубоко, по пояс заснеженному белому полю бежит чёрный человек. Человек всё время падал, проваливался, оглядываясь и отмахиваясь от чего-то невидимого руками, но крика уже не было слышно. На щедро сияющем под высокой полной луной, переливисто мигающем всеми цветами ледяной радуги, ровном как покрывало поле, он был совершенно чёрным-чёрным. И лицо тоже. От него оставался неровный, глубоко развороченный след. Человек все взмахивал и взмахивал руками, словно его преследовал целый рой озлобленных пчёл, пока не слился с такой же, как сам, чернотой мелкого колючего ельника. Так и остался один след под сияющей в ледяном небе луной. Теперь уже мама стояла на коленях и молилась. Молилась до утра, иногда поднимаясь, чтобы подойти и мокро-солёно поцеловать детей. А Оленька крепко спала, обнимая и согревая собой братика, подоткнутая со всех сторон толстым перовым одеялом. Она даже не особо испугалась, так и не восприняв произошедшего всерьёз. Да и что могло значить это “всерьёз” для пятилетней девочки? — Разбой? Убийство? — Этого в её возрасте ещё не понять. — Чувство отчаянья? Бессилия перед неотвратимым злом? — Тоже не для детей. — Чего, вообще, было так пугаться? Просто кто-то чужой ломился в дверь. Просто бабушка велела, если что такое, молиться. И Боженька всегда защитит.

Оффлайн Таша

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 329
  • Благодарностей: 48
Про сельского батюшку.

 Племянник мой Сергей живет и работает в Подмосковье. Приятельствует с местным батюшкой, настоятелем небольшой деревенской церкви.


Приход у батюшки невелик, но служит он усердно, живет заботами своих прихожан. Они ему верят, доверяют и одолевают просьбами о молитвенной помощи, иногда совершенно невероятными.

Батюшка никому не отказывает, все просьбы исполняет: молится и за благополучный исход операции у ребенка, и за неожиданно захворавшую кошку Галины Михайловны, и за прибавление ума третьекласснику Антону, плохо справляющемуся с математикой.

Молитвы батюшки до Господа Бога доходят на удивление быстро: появляются неожиданные помощники, ребенка оперирует известный доктор, и уже через две недели вместе с родителями, на руках у папы, он слушает молитву в храме.

Про больную кошку Галина Михайловна и не заикается. Непонятно как, но молитва батюшки дошла до ее мужа, Егора Петровича, коренастого, крепкого, малоговорящего сорокалетнего мужичка, родившегося и выросшего здесь в деревне.

Егор Петрович не терпит непорядка ни в семье, ни на улице и считает себя ответственным за всё. На службы Егор Петрович не ходит, но в церкви бывает часто: то поправит плохо открывающуюся форточку, то смажет скрипящие дверные петли, то привезет отструганные доски и починит забор. Он никогда не спрашивает батюшку, что надо делать, всё видит сам. Отчетов о проделанной работе тоже не дает.

Недавно молча снял икону Божией Матери Владимирской и перевесил ее поближе к окну, отошел подальше, присмотрелся, удовлетворенно хмыкнул и направился к выходу. На немой вопрос батюшки, не останавливаясь, просто ответил:

– Тут ей удобнее.

И действительно удобнее, теперь Пресвятая Дева Мария видит всех молящихся, и Ее видят все.

– Ну и слава Богу! – перекрестился батюшка.

Семью свою Егор Петрович бережет, с детьми строг, но в меру. Сыновья воспитанны, вежливы, учатся в Москве на юристов, по выходным вместе с матерью бывают в храме. Жену любит, но вольностей не позволяет, в целях воспитания в разговоре с супругой может и крепко прикрикнуть, тут уж Галина Михайловна позиции свои сразу же сдает и с мужем соглашается, мир в семье восстанавливается – это для нее самое главное.

Вот и теперь, узнав от соседки, что благоверная просила батюшку помолиться за кошку, Егор Петрович очень доходчиво и быстро объяснил ей, для чего предназначен батюшка. Супруга так же быстро уяснила, что он нужен не для того, чтобы поправлять здоровье разжиревшей от безделья и обильной пищи кошки. Окончательно убедил ее в этом хороший пинок, который Егор Петрович отвесил проходившей как раз мимо ничего не подозревавшей больной. Кошка вмиг выздоровела и с громким мяуканьем шустро влезла на забор. Хозяйка хоть и не одобрила метода лечения, но про себя удовлетворенно отметила: «Помолился батюшка – и, слава Богу, Маруся выздоровела».

Что касается Антона, способного, артистичного и очень доброго мальчика, с упоением занимавшегося в театральной студии, которую вела матушка Елена, получившая образование в ГИТИСе и преподававшая теперь в воскресной школе при деревенском храме, дело решилось и совсем просто. Матушка в свое время с отличием закончила одну из престижных московских математических школ и, узнав о проблеме своего талантливого ученика, быстро подтянула его знания до приличного уровня.

В общем, Господь управлял по молитвам доброго деревенского батюшки все просьбы его прихожан, и самому молитвеннику оставалось лишь благодарить Господа Бога за помощь и продолжать усердно молиться.

Правда, не всегда прошения страждущих заканчивались для батюшки благополучно. Частенько случалось и такое, за что батюшка благодарил Бога еще усерднее.

В один погожий денек встретил Сергей приятеля своего, бодро шагающего по своим делам. Батюшка был в прекрасном настроении, сиял радостной улыбкой и огромным синяком под глазом. На встревоженный вопрос Сергея: «Что случилось?» – радостно возвестил:

– Помолился ночью о печали одной прихожанки нашей, и, слава Богу, у нее всё наладилось.

– А фингал-то откуда? Плата за молитву что ли? Или уснул за молитвой и случайно стукнулся?

Батюшка, пропустив иронию Сергея, восхищенно ответил:

– Ах как ты верно сказал. Действительно, лучше и не скажешь. Плата за молитву! Самая настоящая плата! Ты даже не представляешь, как я рад бываю этой плате! – и продолжил:

– Мать молилась и билась за честное имя сына. Видел бы ты ее глаза, когда она просила меня обратиться за Божией помощью. Вот я и взывал к Господу почти до рассвета, потом запер храм и направился домой, оступился на бетонном крыльце и упал, сильно ударился. И тут же благая и радостная мысль осенила меня: дошла моя молитва, услышал Господь! Я вернулся в храм, поблагодарил Всевышнего и пошел домой.

– А что, без удара о бетон мысль-то благая тебе в голову прийти не могла?

– Эх, Сережа, Сережа! Читаешь много разной литературы, и богословской в том числе, а всё никак не поймешь, что силы бесовские не дремлют, злобствуют и гневаются, но бессильны перед молитвой искренней и сердечной. Вот в бессилии своем и пакостят по мелочам: где ножку подставят, а где подтолкнут. Я уже знаю: случилось доброе дело по молитве усердной, жди от них ответа, а получив его, благодари Господа с еще большим усердием и радостью. Вот и сейчас прихожанка моя прибежала в слезах радостных и сообщила, что сына оправдали.

– Событие, конечно, хорошее, – философски заметил Серега. – Но, может, тебе поостеречься немного? Может, не так сильно молиться? А то ведь если после каждой молитвы с крыльца будешь падать, а оно у вас из восьми бетонных ступенек сделано, останутся овцы твои без пастуха… Другого такого им уже не пришлют.

– Теперь уж и другой тут управится, – с теплотой отозвался батюшка. – Когда храм очищали да открывали – трудно было, а сейчас легко. Вера в силу и милость Божию возвращается, а мы молитвами своими да делами помогаем ей укрепиться. И ты, Сергей, на промахи да неудачи не ропщи сразу, а в предыдущих поступках и делах покопайся хорошенько да помощи попроси – и причину отыщешь, и помощники сыщутся, и выправится всё. Храни тебя Бог!

С этими слова батюшка перекрестил Серегу и быстро поспешил в сторону храма.

Продолжение этой истории случилось через неделю. Позвонила моя давняя приятельница и попросила проехать с ней на Даниловское кладбище, в часовенку к Матроне Московской. Я и сам собирался к матушке, поэтому согласился с большой радостью. Пока ехали в трамвае от метро, женщина жаловалась на неудачи и неурядицы, постигшие ее в последнее время. Я же, вспомнив Серегин рассказ о его приятеле-священнике, поведал его ей и посоветовал:

– Молись искренне, а за каждую возникшую проблему, как этот сельский батюшка, благодари Бога втройне.

Благополучно отстояв очередь, мы поклонились святому месту, помолились, поведали матушке свои заботы, прошли в храм, постояли у чудотворного образа святой блаженной Матроны Московской и, умиротворенные, поехали домой.

На пятый день приятельница позвонила и, даже не поздоровавшись, слабым голосом сказала:

– Дошла моя молитва. На обратном пути разболелся зуб. Зашла в платную клинику, там сделали снимки, накололи уколов и стали срочно удалять. Врач попался неопытный, зуб отломил. Пришел другой, десну разрезали, к вечеру уже и говорить не могла. Соседка вызвала «Скорую», пятый день в больнице, ем и пью через трубочку. Вспоминаю твой рассказ про батюшку – сразу настроение улучшается: смеяться не могу, а хочется. Сегодня, слава Богу, заговорила.

Она тихонько рассмеялась, а потом очень серьезно сказала:

– Я ведь за сестру да за племянника молилась. Избили его сильно, врачи ничего поделать не могли и матери сказали, чтобы готовы были к худшему, а он сегодня рано утром в себя пришел и кушать попросил. И матери сказал, что Лиду видел: молилась она. Завтра выпишут, сразу же поеду к Матронушке с благодарностью, а батюшке тому молебен о здравии закажу: очень он меня поддержал… Имя мне его скажи.

Имени батюшки я не знал и перезвонил племяннику. Он очень удивился и поинтересовался, зачем оно мне. Я коротко ответил:

– Надо!

И действительно надо! Надо просить Господа Бога, чтобы даровал он каждой сельской деревеньке своего батюшку, болеющего и борющегося за каждую заблудшую душу, умеющего наставить на путь истинный, разбудить в людях светлое, помочь оценить поступки свои и желания, привести к истинному покаянию, а значит и к очищению.

Здравия тебе и сил на многие лета, добрый сельский батюшка! Неси слово Божие, крепи веру православную, побуждай людей к делам добрым и к жизни праведной.

 

Леонид Гаркотин

Оффлайн Таша

  • Старожил
  • ****
  • Сообщений: 329
  • Благодарностей: 48
Блондинка на джипе

Отец Виталий отчаянно сигналил вот уже минут десять. Ему нужно было срочно уезжать на собрание благочиния, а какой-то громадный черный джипище надежно «запер» его «шкоду» на парковочке около дома. «Ну что за люди?! – мысленно возмущался отец Виталий – Придут, машину бросят, где попало, о людях совсем не думают! Ну что за бестолочи?!»

 

В мыслях он рисовал себе сугубо мужской разговор с владельцем джипа, которого представлял себе как такого же огромного обритого дядьку в черной кожаной куртке. «Ну, выйдет сейчас! Ну, я ему скажу!» – кипел отец Виталий, безнадежно оглядывая двери подъездов – ни в одном из них не было ни намека на хоть какие-то признаки жизни.

Тут наконец-то одна дверь звякнула пружиной и начала открываться. Отец Виталий вышел из машины, намереваясь высказать недоумку все, что о нем думает. Дверь открылась и на крыльцо вышла … блондинка. Типичная представительница легкомысленных дурочек в обтягивающих стройненькие ножки черных джинсиках, в красной укороченной курточке с меховым воротником и меховыми же манжетами, деловито цокающая сапожками на шпильке.

- Ну чё ты орешь, мужик? – с интонацией Верки Сердючки спросила она, покручивая на пальчике увесистый брелок. Накрашенные и явно нарощенные ресничищи взметнулись вверх как два павлиньих хвоста над какими-то неестественно зелеными кошачье-хищными глазками. Шиньон в виде длинного конского хвоста дерзко качнулся от плеча до плеча.

- Ну ты чё, подождать не можешь? Видишь, люди заняты!

- Знаете ли, я тоже занят и тороплюсь по очень важным делам! – изо всех сил стараясь сдерживать эмоции, ответил отец Виталий блондинке, прошествовавшей мимо него весьма интересной походкой. Блондинка открыла машину («Интересно, как она только управляется с такой громадиной?» – подумал отец Виталий) и стала рыться в салоне, выставив к собеседнику обтянутый джинсами тыл.

- Торопится он… – продолжила монолог девушка. – Чё те делать, мужик? – тут она, наконец, повернулась к отцу Виталию лицом. Несколько мгновений она смотрела на него, приоткрыв пухлые губки и хлопая своими гигантскими ресницами.

– О, – наконец, сказала она – Поп, что ли? Ну все, день насмарку! – как-то достаточно равнодушно, больше для отца Виталия, чем для себя, сказала она и взобралась в свой автомобиль, на фоне которого смотрелась еще более хрупкой. Ручка с длинными малиновыми коготками захлопнула тяжелую дверь, через пару секунд заурчал мотор. Стекло водительской двери опустилось вниз, и девушка весело крикнула:

- Поп, ты бы отошел бы, что ли, а то ведь перееду и не замечу!

Отец Виталий, кипя духом, сел в свою машину. Джип тяжело развернулся и медленно, но уверенно покатил к дороге. Отцу Виталию надо было ехать в ту же сторону. Но чтобы не плестись униженно за обидчицей, он дал небольшой крюк и выехал на дорогу с другой стороны.

Отец Виталий за четыре года своего служения повидал уже много всяких-разных людей, верующих и не верующих, культурных и невоспитанных, интеллигентных и хамов. Но, пожалуй, никто из них не вводил его в состояние такой внутренней беспомощности и такого неудовлетворенного кипения, как эта блондинка. Не то что весь день – вся неделя пошла наперекосяк. Чем бы батюшка не занимался, у него из головы не выходила эта меховая блондинка на шпильках. Ей танково-спокойное хамство напрочь выбило его из того благодушно-благочестивого состояния, в котором он пребывал уже достаточно долгое время. И, если сказать откровенно, отец Виталий уже давно думал, что никто и ничто не выведет его из этого блаженного пребывания во вседовольстве. А тут – на тебе. Унизила какая-то крашеная пустышка, да так, что батюшка никак не мог найти себе место.

Был бы мужик – было бы проще. В конце-концов, с мужиком можно и парой тумаков обменяться, а потом, выяснив суть да дело, похлопать друг друга по плечу и на этом конфликт был бы исчерпан. А тут – девчонка. По-мужски с ней никак не разобраться, а у той, получается, все руки развязаны. И не ответишь, как хотелось бы – сразу крик пойдет, что поп, а беззащитных девушек оскорбляет.

Матушка заметила нелады с душевным спокойствием мужа. Батюшка от всей души нажаловался ей на блондинку.

- Да ладно тебе на таких-то внимание обращать, – ответила матушка. – Неверующая, что с неё взять? Ни ума, ни совести.

- Это точно, – согласился отец Виталий. – Была бы умная, так себя бы не вела.

Отец Виталий начал было успокаиваться, как жизнь преподнесла ему еще один сюрприз. Как нарочно, он стал теперь постоянно сталкиваться с блондинкой во дворе. Та как будто специально поджидала его. И как нарочно старалась досадить батюшке. Если они встречались в дверях подъезда, то блондинка первая делала шаг навстречу, и отцу Виталию приходилось сторониться, чтобы пропустить её, да еще и дверь придерживать, пока эта красавица не продефилирует мимо, поводя высоким бюстом и цокая своими вечными шпильками. Если отец Виталий ставил под окном машину, то непременно тут же, словно ниоткуда, появлялся большой черный джип и так притирался к его «шкоде», что батюшке приходилось проявлять чудеса маневрирования, чтобы не задеть дорогого «соседа» и не попасть на деньги за царапины на бампере. Жизнь отца Виталия превратилась в одну сплошную мысленную войну с блондинкой.

Даже тематика его проповедей изменилась. Если раньше батюшка больше говорил о терпении и смирении, то теперь на проповедях он клеймил позором бесстыдных женщин, покрывающих лицо слоями штукатурки и носящих искусственные волосы, чтобы уловлять в свои сети богатых мужчин и обеспечивать себе безбедную жизнь своим бесстыдным поведением. Он и сам понимал, что так просто изливает свою бессильную злобу на блондинку. Но ничего не мог с собой поделать. Даже поехав на исповедь к духовнику, он пожаловался на такие смутительные обстоятельства жизни, чего прежде никогда не делал.
- А что бы ты сказал, если бы к тебе на исповедь пришел бы твой прихожанин и пожаловался на такую ситуацию? – спросил духовник. Отец Виталий вздохнул. Что бы он сказал? Понятно, что – терпи, смиряйся, молись… Впервые в жизни он понял, как порой нелегко, да что там – откровенно тяжело исполнять заповеди и не то что любить – хотя бы не ненавидеть ближнего.

- Я бы сказал, что надо терпеть, – ответил отец Виталий. Духовник развел руками.

- Я такой же священник, как и ты. Заповеди у нас у всех одни и те же. Что я могу тебе сказать? Ты сам все знаешь.
«Знать-то знаю, – думал отец Виталий по дороге домой. – Да что мне делать с этим знанием? Как исповедовать, так совесть мучает. Людей учу, а сам врага своего простить не могу. И ненавижу его. В отпуск, что ли, попроситься? Уехать на недельку в деревню к отцу Сергию. Отвлечься. Рыбку половить, помолиться в тишине…»

Но уехать в деревню ему не пришлось. Отец Сергий, его однокашник по семинарии, позвонил буквально на следующий день и сообщил, что приедет с матушкой на пару деньков повидаться. Отец Виталий был несказанно рад. Он взбодрился и даже почувствовал какое-то превосходство над блондинкой, по-прежнему занимавшей его ум, и по-прежнему отравлявшей ему жизнь. В первый же вечер матушки оставили мужей одних на кухне, чтобы те могли расслабиться и поговорить «о своем, о мужском», а сами уединились в комнате, где принялись обсуждать свои сугубо женские заботы.

«За рюмочкой чайку» беседа текла сама собою, дошло дело и до жалоб отца Виталия на блондинку, будь она неладна.

- С женщинами не связывайся! – нравоучительно сказал отец Сергий. – Она тебя потом со свету сживет. Ты ей слово – она тебе двадцать пять. И каждое из этих двадцати пяти будет пропитано таким ядом, что мухи на лету будут дохнуть.

- Да вот, стараюсь не обращать внимания, а не получается, – сетовал отец Виталий.

- Забудь ты про неё! Еще мозги свои на неё тратить. Таких, знаешь, сколько на белом свете? Из-за каждой переживать – себя не хватит. Забудь и расслабься! Ты мне лучше расскажи, как там отец диакон перед владыкой опарафинился. А то слухи какие-то ходят, я толком ничего и не знаю.

И отец Виталий стал рассказывать другу смешной до неприличия случай, произошедший на архиерейской службе пару недель назад, из-за которого теперь бедный отец диакон боится даже в храм заходить.

Утром отец Виталий проснулся бодрым и отдохнувшим. Все было прекрасно и сама жизнь была прекрасной. Горизонт был светел и чист и никакие блондинки не портили его своим присутствием. Отец Сергий потащил его вместе с матушками погулять в городской парк, а потом был замечательный обед и опять милые, ни к чему не обязывающие разговоры. Ближе к вечеру гости собрались в обратный путь. Отец Виталий с матушкой и двухлетним сынком Феденькой вышли их проводить.

- Отца Георгия давно видел? – спросил отец Виталий.

- Давно, месяца три, наверное. Как на Пасху повидались, так и все. Звонил он тут как-то, приглашал.

- Поедешь? – спросил отец Виталий.

- Да вот на всенощную, наверное, поеду, – ответил отец Сергий. И собеседники разом замолчали, потому что в разговор вклинился странный, угрожающий рев, которого здесь никак не должно было быть. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно надеялись, что тот, второй, объяснит, в чем дело. За их спинами медленно проехал большой черный джип, но звук этот исходил не от него. И тут в тихий двор ворвалась смерть. Она неслась на людей в образе огромного многотонного грузовика, невесть откуда взявшегося здесь, в тихом провинциальном дворе. Священники молча смотрели на стремительно приближающийся КАМАЗ. Отлетела в сторону урна, выдранная из земли скамейка разлетелась в щепки. «Зацепит или нет?» – успел подумать отец Виталий, мысленно прикидывая возможную траекторию движения машины.

И тут что-то светленькое мелькнуло на дорожке. Феденька выбежал на асфальт за укатившимся мячиком. Ни отец Сергий, ни отец Виталий, ни обе матушки не успели даже понять и сообразить, что надо сделать, чтобы спасти ребенка, да, наверное, и не успели бы ничего сделать. Их опередил тот самый джип, который секунду назад проехал мимо. Они увидели, что машина, взревев мотором, резко рванула вперед прямо в лоб КАМАЗу.

Оглушительный грохот, страшный, рвущий нервы скрежет металла, звук лопающихся стекол – все это свершилось мгновенно. Обломки попадали на землю. Асфальт был покрыт слоем осколков от фар. Куски бампера, решетки, еще чего-то усеяли все вокруг. А затем наступила звенящая тишина, которую не смогла нарушить даже стая голубей, испуганно вспорхнувшая с крыши и тут же усевшаяся на другую крышу. И посреди всего этого хаоса стоял Феденька и ковырял пальцем в носу. С недоумением смотрел он на груду металла, в которую превратился джип, а потом оглянулся на родителей, словно спрашивая, что же такое тут произошло?

Первой очнулась матушка отца Сергия. Она бросилась к мальчику и на руках вынесла его из кучи осколков. Матушка отца Виталия лежала в обмороке. К машинам бежали картежники – выручать людей. КАМАЗ открыли сразу и вытащили на асфальт мертвое тело водителя. Судя по следам крови на лобовом стекле, он погиб от удара головой об него. А двери джипа, смятые и вдавленные, открыть не удавалось. За темными стеклами не было возможно ничего разглядеть. Джип «ушел» в грузовик по самое лобовое стекло. Кто-то из местных автомобилистов поливал джип из огнетушителя – на всякий случай.

Спасатели и две «скорых» подъехали через 20 минут. Джип пришлось резать, чтобы извлечь из него водителя. Подъехали гаишники, стали опрашивать свидетелей. Мало кто чего мог сказать, все сходились в одном – во двор влетел неуправляемый КАМАЗ и врезался в джип.

- Да, ему тут и деваться-то некуда, – согласился один из гаишников, оглядев двор.

- Не так все было, – вдруг раздался голос старика Михалыча. Он подошел к гаишникам, дымя своей вечной цигаркой. – Я все видел, я вон тама сидел, – показал он рукой на свою голубятню.

- Что Вы видели? – спросил гаишник, покосившись на смрадный окурок.

- Да джип-то энтот, он ехал просто так, когда КАМАЗ-то выскочил. Он, может, и свернул бы куда, а вон сюда, хотя бы, – дед Михалыч кивнул на проулочек – Ведь когда КАМАЗ-то выехал, джип-то вот здесь как раз и был. Да тут вон какое дело-то… Ребятенок ихний на дорогу выскочил. И джип-то, он вперед-то и рванул, чтобы, значит, ребятенка-то спасти. А иначе – как его остановишь-то, махину такую?

- То есть, водитель джипа пошел на лобовое столкновение, чтобы спасти ребенка? – чуть помолчав, спросил гаишник.

- Так и есть, – кивнул дед. – С чего бы ему иначе голову-то свою подставлять? Время у него было, мог он отъехать, да вот, дите пожалел. А себя, значицца, парень подставил.

Люди молчали. Дед Михей открыл всем такую простую и страшную правду о том, кого сейчас болгарками вырезали из смятого автомобиля.

- Открывай, открывай! – раздались команды со стороны спасателей. – Держи, держи! Толя, прими сюда! Руку, руку осторожней!

Из прорезанной дыры в боку джипа трое мужчин вытаскивали тело водителя. Отец Виталий подбежал к спасателям:

- Как он?

- Не он – она! – ответил спасатель. Отец Виталий никак не мог увидеть лица водительницы – на носилках все было красным и имело вид чего угодно, только не человеческого тела. «Кто же это сделал такое? – лихорадочно думал отец Виталий. – Она же Федьку моего спасла… Надо хоть имя узнать, за кого молиться…» Вдруг под ноги ему упало что-то странное. Он посмотрел вниз. На асфальте лежал хорошо знакомый ему блондинистый конский хвост. Только теперь он не сверкал на солнце своим синтетическим блеском, а валялся грязный, в кровавых пятнах, похожий на мертвое лохматое животное.

Оставив на попечение тещи спящую после инъекции успокоительного матушку и так ничего и не понявшего Федю, отец Виталий вечером поехал в больницу.

- К вам сегодня привозили девушку после ДТП? – спросил он у медсестры.

- Карпова, что ли?

- Да я и не знаю, – ответил отец Виталий. Медсестра подозрительно посмотрела на него:

- А Вы ей кто?

Отец Виталий смутился. Кто он ей? Никто. Еще меньше, чем никто. Он ей враг.

- Мы посторонним информацию не даем! – металлическим голосом отрезала медсестра и уткнулась в какую-то книгу. Отец Виталий пошел по коридору к выходу, обдумывая, как бы разведать о состоянии этой Карповой, в один миг ставшей для него такой близкой и родной. Вдруг прямо на него из какой-то двери выскочил молодой мужчина в медицинском халате. «Хирург-травмотолог» – успел прочитать на бейдже отец Виталий.

- Извините, Вы не могли бы сказать, как состояние девушки, которая после ДТП? Карпова.

- Карпова? Она прооперирована, сейчас без сознания в реанимации. Звоните по телефону, Вам скажут, если она очнется, – оттараторил хирург и умчался куда-то вниз.

Всю следующую неделю отец Виталий ходил в больницу. Карпова так и не приходила в себя. По нескольку раз на дню батюшка молился о здравии рабы Божией, имя же которой Господь знает. Он упрямо вынимал частицы за неё, возносил сугубую молитву и продолжал звонить в больницу, каждый раз надеясь, что Карповой стало лучше. Отец Виталий хотел сказать ей что-то очень-очень важное, что рвалось у него из сердца. Наконец, в среду вечером, ему сказали, что Карпова пришла в себя. Бросив все дела, отец Виталий, прихватив требный чемоданчик, помчался в больницу. Едва поднявшись на второй этаж, он столкнулся с тем же хирургом, которого видел здесь в первый день.

- Извините, Вы могли бы мне сказать, как состояние Карповой? – спросил батюшка.

- Понимаете, мы даем информацию только родственникам, – ответил хирург.

- Мне очень нужно, – попросил отец Виталий. – Понимаете, она моего ребенка спасла.

- А, слышал что-то… Пошла в лобовое, чтобы грузовик остановить… Понятно теперь… К сожалению, ничего утешительного сказать Вам не могу. Мы ведь её буквально по кускам собрали. Одних переломов семь, и все тяжелые. С такими травмами обычно не живут. А если и выживают – до конца жизни прикованы к постели. Молодая, может, выкарабкается.

- А можно мне увидеть её?

Врач окинул священника взглядом.

- Ну, вон халат висит – возьмите, – со вздохом сказал он. – Я Вас провожу. И никому ни слова.

Отец Виталий вошел в палату. На кровати лежало нечто, все в бинтах и на растяжках. Краем глаза он заметил на спинке кровати картонку: Карпова Анна Алексеевна, 1985 г.р. Батюшка подставил стул к кровати, сел на него и наклонился над девушкой. Лицо её было страшное, багрово-синее, распухшее. Девушка приоткрыла глаза. Глаза у неё были обычные, серые. Не было в них ни наглости, ни хищности. Обычные девчачьи глаза.

- Это Вы? – тихо спросила она.

- Да. Я хочу поблагодарить Вас. Если я могу как-то помочь Вам, скажите.

- Как Ваш малыш? – спросила Аня.

- С ним все в порядке. Он ничего не понял. Если бы не Вы…

- Ничего, – ответила Аня.

Наступила тишина, в которой попискивал какой-то прибор.

- Вы, правда, священник? – спросила Аня.

- Да, я священник.

- Вы можете отпустить мне грехи? А то мне страшно.

- Не бойтесь. Вы хотите исповедоваться?

- Да, наверное. Я не знаю, как это называется.

- Это называется исповедь, – отец Виталий спешно набросил епитрахиль. – Говорите мне все, что хотите сказать. Я Вас слушаю очень внимательно.

- Я меняла очень много мужчин, – сказала Аня после секундной паузы. – Я знаю, что это плохо, – она чуть помолчала. – Еще я курила.

Отец Виталий внимательно слушал исповедь Ани. Она называла свои грехи спокойно, без слезливых истерик, без оправданий, без желания хоть как-то выгородить себя. Если бы батюшка не знал, кто она, то мог бы подумать, что перед ним глубоко верующий, церковный, опытный в исповеди человек. Такие исповеди нечасто приходилось принимать ему на приходе – его бабушки и тетушки обычно начинали покаяние с жалоб на ближних, на здоровье, с рассуждений, кто «правее»… Либо это было непробиваемое «живу, как все».

Аня замолчала. Отец Виталий посмотрел на неё – она лежала с закрытыми глазами. Батюшка хотел уже было позвать сестру, но девушка опять открыла глаза. Было видно, что она очень утомлена.

- Все? – спросил отец Виталий.

- Я не знаю, что еще сказать, – ответила Аня. Священник набросил ей на голову епитрахиль и прочитал разрешительную. Некоторое время они оба молчали. Потом Аня с беспокойством спросила:

- Как Вы думаете – Бог простит меня?

- Конечно, простит, – ответил батюшка. – Он не отвергает идущих к Нему.

Тут Аня улыбнулась вымученной страдальческой улыбкой.

- Мне стало лучше, – тихо сказала она и закрыла глаза. Тишина палаты разрушилась от резкого звонка. В палату вбежала медсестра, потом двое врачей, началась суматоха, отчаянные крики «Адреналин!». Отец Виталий вышел из палаты и сел в коридоре на стул. Он думал о Вечности, о смысле жизни, о людях. От мыслей его заставила очнуться вдруг наступившая тишина. Двери палаты широко раскрыли и на каталке в коридор вывезли что-то, закрытое простыней. Отец Виталий встал, провожая взглядом каталку. «Я же не попросил у неё прощения!» – с отчаянием вспомнил он.

Через два года у отца Виталия родилась дочка. Девочку назвали Аней.

Лилия Малахова