Перед созданием темы или сообщения следует прочесть:  Правила форума

Автор Тема: Православные рассказы  (Прочитано 14982 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 18172
  • Благодарностей: 1049
  • Пол: Женский
Цитировать
Наставления отца Серафима

– Запомни, Сашенька: если человек не обучен технике безопасности – он опасен для производства; если же не знает духовных законов – он опасен для себя и для окружающих.
Человек может быть начинен страстями злобы, гнева, осуждения, памятозлобия… Природа их разрушительна. Когда мы попадаем в сферу действия страсти, мы даже язык теряем – перестаем разговаривать и начинаем браниться.

Можно сказать о себе: Господи, я носитель страстей нечистых. Даже когда говорю хорошие слова, могу испытывать при этом недобрые чувства – а часто именно так и бывает. Женщины жалуются: «Батюшка, я мужу ничего плохого не сказала – а он рассердился! Почему?» – А потому что в душе у тебя раздражение, осуждение, неприятие! Ум собеседника слышит слова, а душа принимает дух. А дух у тебя немирный…

– Как же быть, дедушка?

– Старайся отдалиться от обстоятельств жизни, храни дух мирен в любой ситуации… Храни свой телесный скафандр настолько, насколько он нужен для жизни. А внимание души переключи на то, чтобы быть с Богом.

Главное, Сашенька, береги свой чин! Какой чин? Свой чин жены и матери.

И главное, Сашенька, береги свой чин! Какой чин? Запомни: если будешь правильно понимать жизнь, хранить свой чин жены и матери – это внесет правильный дух в твою семейную жизнь и передастся твоим детям.

– А в чем этот чин состоит?

– Женщина должна служить семье, жить не своей жизнью, а жизнью мужа и детей. Понимаешь? Любовь – это желание кому-то служить. Прочее, Саша, похоть. Семейная жизнь – это перестать жить для себя, жить для детей и мужа, служить семье. Если не слушать мужа, начальника своей жизни, которого даровал Господь, то мы разрушаем семью. У мужа мысли от Бога, у жены от мужа – единая плоть. Вот непослушная жена говорит: «Ребенок мой!» А Бог даровал ей ребенка через мужчину… Раньше был Домострой, знаешь такое?

– Это такой отсталый уклад жизни, дедушка, да?

– Хм… Отсталый… Этот уклад для женщины лучше всего был… Юную девичью душу хранили в семье от преждевременных увлечений, от страстей до замужества, чтобы она была цельной. А сейчас она в 15 лет влюбляется и растрачивает душевные силы (еще ладно, если только душевные), те силы, что предназначены только для одного мужчины – ее мужа…

– Дедушка, а если муж плохой?

– Бывает, Саша… Я вот тебе расскажу… Живу я на поселении, и народ тайком ко мне тянется. У всех свои скорби, у всех вопросы… Приходит ко мне мать семейства, бухгалтер по профессии, и жалуется: муж работать не хочет, бездельничает, а она всю семью тянет. Говорит: «Батюшка, вот, например, муж и жена в одной упряжке, муж, скажем, должен на себя 60 процентов ноши взять, а жена, скажем, 40. А мой муж не хочет брать ничего. Получается, я одна всю ношу везти должна?» Она, вишь ты, всё уже подсчитала, весь дебет-кредит! Я ей и отвечаю: «Нет, милая… Вот ты свои 40 процентов везешь – и слава Богу! Мужскую ношу ты по чину потянуть не можешь. Но если роптать не будешь, то 60 процентов ноши твоей понесет, знаешь, кто? Ангел! Да-да, головой не крути! Ангел, от Господа посланный, понесет ту часть ноши, которую твой муж должен был нести! И вдовам Ангел такой помогает, тем, у кого муж погиб или умер. И тем, кого бросил муж, разрушив свой мужской чин…»

– Ангел… Дедушка, а моей маме Дуне тоже Ангел помогает?

– А ты как думала?! Конечно! А будешь роптать и гневаться, и Ангел не сможет рядом с тобой находиться… Понимаешь ли?

Вот смотри, как бывает. Жены непокорны, скандальны, а мужья не хотят брать ответственность за семью на себя – все выходят из своего чина. Брошен чин – если муж ушел из семьи. А потом растут дети, и мы видим в детях себя: только помоложе и более растленных, если мы не задумывались о покаянии и передали им свои страсти.

Мы говорим правильные вещи, всё знаем, как правильно жить, но… Беда нашего времени – большая голова, набитая знаниями, и маленькие слабые ножки – закрытое для Бога сердце. А с такими слабыми ножками – что делаешь? Правильно, часто падаешь.

И слезы наши бесполезны: мы опирались на сломанную трость, а не на Бога. И вывод: плохие дети, плохие родители, плохие власти, плохое общество. А начинать нужно с личного покаяния.

Живи всегда с Богом, Саша. Пока есть хоть один храм рядом – всегда ходи в храм. Капельница, инъекция, анестезия. Капельница, инъекция, анестезия. Поняла? Нет? Исповедь, причастие, храм. Запомнила всё, что я сказал?

– Плохо, дедушка.

– Это тебе так кажется, доченька, потому что рановато тебе это слушать. Но делать нечего: моей жизни уже немного осталось… А придет время – и ты вспомнишь всё, что я тебе говорил, вспомнишь и поймешь. А сейчас пока запомни три правила на ближайшие годы. Первое правило: не принимай подарков от мужского пола. Второе: всегда ночуй дома. Третье: настраивайся на то, что замуж выйдешь только один раз. Нетрудные правила?

– Да вроде нет.

– Это пока тебе пятнадцать, они нетрудные. Помоги Бог, чтобы и дальше так было. Беги, хватит на сегодня. Давай благословлю на ночь. Храни Господь!

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/72636.htm
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 18172
  • Благодарностей: 1049
  • Пол: Женский
Слёзы (рассказ священника)

Очень тяжело у нас шло строительство каменного храма.
Причин, по которым стройка не двигалась, было много, но основная –это, конечно же, нехватка денег.

I.

Однажды Николай, мой первый помощник по строительству и алтарник, молодой мужик, молчаливый и богобоязненный, сказал, что его родной брат Анатолий, наш градоначальник, хочет встретиться со мной и поговорить. Я, зная его благочестивую матушку, а также труды и усердие самого Николая, наивно подумал, что его родной брат сможет помочь в строительном деле и хочет, видимо, дать нам для этого денег. Итак, благодушно настроенный, я прибыл в назначенное мне время в казённый дом, на фронтоне которого развевался государственный флаг. В приёмной секретаря не оказалось, и через широко раскрытую дверь я вошёл в огромный кабинет начальника. Пройдя кабинет, размером со школьный спортзал, я подошёл к комнате отдыха. На столике у окна стояли несколько початых бутылок водки и пива, на тарелках лежали крупно накромсанные ломти сала, колбасы и хлеба. Сам хозяин кабинета, Анатолий, мужчина средних лет, более чем крупной комплекции, с бритой налысо головой и свёкольного цвета лицом, пил водку со своим помощником по финансовой части по фамилии Фуцман. Я поздоровался, попросил разрешения войти и сел рядом с ними на предложенный мне стул. Однако разговор пошёл совсем не так, как мне представлялось.
- Вот ты, поп, пришёл ко мне просить денег, - начал говорить Анатолий, - а я денег тебе не дам. Я считаю, что все вы – попы – жулики, мракобесы, толкаете людей в средневековье, голову дурите, мешаете людям жить и жизни радоваться. Ну ладно, мать моя – старая дура – молится с утра до вечера, ладаном всю квартиру свою провоняла, не продохнуть. Но ведь и Колька, брательник мой, по её стопам пошёл, кроме Бога, ни о чём говорить не хочет. Ему надо, пока молодой, с бабами гулять, водку пить, пока здоровье позволяет. А он что?.. Я тут место ему подыскал хлебное – ничего делать не надо – коммерсантов контролировать и гонять, чтобы те не наглели и деньги мне вовремя платили, - так Колька отказался: не хочу, говорит, людей мучить, грязные деньги в руки брать. О как! Работать подо мной не хочет, а на стройку церкви, значит, денег дай.
Слушай внимательно, попик, что я тебе скажу: перестань ты людям морочить голову со своим Богом. А не то, - он сжал свою ладонь в кулак, размером с небольшой арбуз, - я тебя так жиману, плевка мокрого не останется. Понял? Ведь ты и сам-то, небось, в Бога не веришь. Только делаешь вид. Рясу носишь – ишь, Иисус Христос выискался. А на самом деле ты актёр-неудачник из погорелого театра. Тебе всё это нужно, чтобы людей обирать, наживаться, вымогать последние копейки у старух. Что я вас не знаю, что ли? Все вы пьяницы и бездельники, работать не хотите, дурью маетесь. Вы, попы, нарост на теле трудового народа. Вас надо срывать лопатой, а на этом месте создавать что-нибудь полезное для людей: дискотеку, ресторан или чего другое. А если ничего не подвернётся, то пусть уж лучше пустырь будет растоптанный, лишь бы вас не видеть и не слышать вашу брехню. Короче, если я узнаю, что Колька у тебя там опять крутится – пришлю к тебе своих пацанов, они тебе руки-ноги арматурой переломают, инвалидом сделают, если не поймёшь по-хорошему. А теперь, поп, давай, садись ближе к столу, выпьем с тобой по стакану, да и закончим наш разговор. Анатолий схватил бутылку водки и опрокинул её в стакан так, что горлышко звякнуло об донце, ловко налил до краёв.
- Бери, пей…
- Благодарствую за угощение, но я не употребляю.

II.

Как я вышел из кабинета и добрался домой, не помню. Казалось, что ещё немного, и я сойду с ума или умру. Предметы расплывались перед глазами, и я не понимал, что со мной происходит. Мне было невыносимо обидно и горько, что меня, Божьего иерея, так обесчестили, унизили, оплевали, надругались над моей верой. Я упал перед иконой Спасителя на колени и стал молиться. «Меня гнали и вас будут гнать», - вспомнил я слова Христа и, кажется, понял их смысл. Я стал молиться словами Иисуса: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят», пытаясь преодолеть возникшее к Анатолию чувство отвращения и жгучей ненависти. Умом я понимал, что нужно поступить по-христиански – простить Анатолия, пожалеть его, в духовной темноте сущего. Но жажда мести, как лесной пожар, охватила меня, и я ничего не мог с собой поделать. Уста мои шептали слова молитвы: «Спаси, Господи, и помилуй ненавидящих и обидящих меня, и творящих мне пакости, и не остави их погибнуть меня ради грешного», а в сердце бушевали огнём совсем другие мысли и желания. Я забыл в тот час: «Мне отмщение и Аз воздам».

«Господи, - взывало моё нутро, - почему Ты не заступился за меня, своего иерея? Зачем Ты позволил ему так поругаться надо мной и верой христианской? Почему Ты не оторвал ему голову и не выбросил вместе с поганым языком? Почему не рассадил ему чрево, не обратил его в камень или жабу?»
Незаметно для себя я начал в своём безумии роптать на самого Господа и на Его Божью волю, чуть ли не обвиняя Его, Владыку вселенной, в пособничестве Анатолию!!!
Я захотел плакать, понимая, что слёзы облегчат меня и
 приблизят ко Господу, но слёз не было, как я ни тужился их вызвать, и с того момента душа моя закаменела. Прошло несколько однообразно томительных дней. Я старался не вспоминать посещения Анатолия, но молился о его здравии, хотя ретивое и неуёмное моё сердце ждало и алкало ужасных известий о нём, ибо я был уверен – безнаказанными такие дела у Господа не остаются. Примерно через две недели после описываемого события рано утром ко мне пришёл растерянный Николай и сообщил, что Анатолия хватил удар – кровоизлияние в мозг, инсульт. Его парализовало – обе ноги и левая часть тела отнялись у него, и язык тоже отнялся. Наши врачи не знают, как его лечить, и администрация собирается отправить Анатолия на лечение в Германию. Я не испытал тогда злорадства или мрачного удовлетворения от этого известия – в моём сердце была мёртвая пустота. Да и сам я был как неживой.

III.

Минуло с полгода. Отдалённо я слышал, что Анатолия в Германии подлечили. У него более-менее восстановилась речь, и сейчас он находится в нашей областной больнице. Николай несколько раз просил меня навестить в больнице Анатолия, поддержать его. Легко сказать – поддержи. А меня только от одного его имени с души воротит…

В канун Прощёного воскресенья Николай пришёл и сказал, что Анатолий просил меня зайти к нему в больницу поговорить. Дескать, хочет прощенья попросить и креститься ему надо. Однако, по разным причинам, у меня не получилось посетить больного.

IV.

Наконец Анатолий вышел на работу. Говорят, стал ездить по своему кабинету в инвалидной электроколяске, приобретённой в Германии, стоимостью, как новые «Жигули».
И вот случилось, что на Светлой седмице я приходил причащать одну болящую старушку. Её дом был рядом с городской администрацией. Николай, который был со мной в тот день, мягко напомнил, что его брат Анатолий сегодня на работе и ожидает меня к себе. «Что же, - подумал я, - видно такова Божья воля. Нужно идти». В священнических ризах, не переоблачаясь, я вошёл в казённый дом.

У постового милиционера при виде священника с крестом от удивления отвисла челюсть, и он сделал слабое движение рукой к фуражке, словно хотел мне, как начальнику, отдать честь. Бесы, преизобилующие в этом месте, громко пища, разлетелись по разным сторонам и попрятались по углам и за статую некогда могучего вождя. Я беспрепятственно прошёл в уже известный мне кабинет городского главы. За длинным столом горячо совещался актив. При появлении священника крик и гам прекратились. Все повернулись и воззрели на меня. Я прямиком подошёл к Анатолию, поздоровался с ним и спросил: - Чего сидишь? Вставай, похристосуемся! Я не узнал бы Анатолия, если бы встретил его на улице – так он исхудал и подурнел. По виду – глубокий старик… Только по председательскому креслу
во главе стола заседаний я и опознал его. - Как, батюшка! Вы разве не знаете? Меня парализовало, я даже встать самостоятельно не могу…  - Ничего, я тебе помогу, - я взял его под мышки, потянул вверх, поднял до своего уровня, перехватился поудобней, трижды поцеловал его в щёки:
«Христос Воскресе!»

- Воистину Воскресе! – слабым шёпотом прошелестело мне в ответ.
- Батюшка, простите меня, я обидел тогда вас.

Я ощутил, что железобетонная плотина моего существа – моей гордыни, эта крепость и твердыня, рушится под напором слёз: «Господи, Иисусе Христе! Боже наш, прости нас!»
Я держал его в своих объятиях и с непонятным мне дерзновением и упорством стал сжимать его со всей своей
силой, прижимая к себе, без конца лишь взывая: «Господи, спаси!!! Пресвятая Богородица, помоги…» Подступили и закипели на глазах слёзы. Не в силах больше сдерживаться, не вполне владея собой, я начал плакать,
не ослабляя силы объятий. Слёзы катились градом.
Анатолий тоже начал плакать от накрывшей нас обоих благодати явного присутствия Небесной Силы. Вдруг я ощутил, что у него в груди под давлением моих рук что-то громко хрустнуло. Я от неожиданности разжал руки, и Анатолий, потеряв поддержку, хотел было опуститься в кресло. Стараясь не упасть, он сделал шаг назад, замахал руками, как неопытный канатоходец. Устоял. Замер. Затем сделал ещё один шаг назад. Удивился. Сделал ещё шаг назад. И ещё. Сделал ещё один шаг, пятясь вокруг стола задом наперёд. Тут люди повскакивали, загалдели, обступили Анатолия плотным кольцом, и я, не привлекая к себе внимания, вышел на вольный воздух.

V.

На Духов день, когда я в грязной строительной робе бегал вокруг котлована, к нам во двор по непролазной грязи въехала чёрная машина. Из неё вышел Анатолий со своим Фуцманом и, тяжело опираясь на трость, чуть подволакивая левую ногу, двинулся ко мне.
- Батюшка, сколько денег вам нужно для строительства храма?
- 25 000, - говорю. – Смета у меня давно подсчитана.
Обращаясь к Фуцману, Анатолий сказал:
- Дашь 100 000.
- Но у нас… - начал было возражать Фуцман.
- Никаких «но», - жёстко оборвал его хозяин.

В четыре раза больше дал, чем я просил. Как библейский Закхей.
И я так думаю, что в тот же день пришло спасение всему его дому. Ибо Иисус Христос для того и пришёл, чтобы взыскать и спасти погибшее.

За сим конец, и Богу Слава.
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн Колибри

  • Дышать Тобой — познать благую часть. Стою, истаевая у Распятья. Я даже не успел к Тебе припасть, А Ты уже раскрыл Свои объятья...
  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 4753
  • Благодарностей: 185
  • Пол: Женский
Путь к Богу.

Встреча с Православием: Непридуманные истории /Ольга Рожнёва/.

Начинал служить отец Борис ещё во времена сельсоветов, райкомов и обкомов, когда некоторые должности были несовместимы с открытым посещением церкви.

Вот и у одной его прихожанки, Клавы, муж её, Василий Егорович Пономарёв, был председателем сельсовета. А его младший брат, Михаил, ещё дальше пошёл по карьерной лестнице и работал в обкоме непоследним человеком. Младший брат жил в городе, но часто приезжал в гости к старшему. Видимо, любил очень брата. Да и тосковал по родному селу, по речке тихой, по глубоким заводям, где они на ночной рыбалке таскали крупнейший улов.

Братья были оба среднего роста, крепкие, широкие в плечах, похожие друг на друга своей немногословностью, серьёзным видом. И в селе к ним относились с уважением: строгие, но справедливые. Пономарёвы сказали – значит, сделали. Ну, и не зазнавались особенно, хоть и у власти, – это тоже было очень важно. Правда, нрав у братьев был крутой. Если Пономарёвы разгневались – хоть под лавку прячься. Но – отходчивы. Глядишь – и прошла гроза, солнышко засияло.

Детей у Василия и Клавы не было. Жили они сначала с родителями, а потом, схоронив их, вдвоём. Избушка добротная, цветы яркие в палисаднике, курочки гуляют, петух – первый красавец на селе. В сарайчике поросёнок Борька похрюкивает. Во дворе пёс Тяпа разгуливает.

Сидит Василий Егорыч на лавочке у дома, а рядом пёс любимый крутится. Здоровая псина, что телёнок. Пойдут гулять, а Тяпа остановится у забора, бок почешет, глядишь, – забор на земле лежит. Разгневается Егорыч, начнёт пёсику грозный выговор делать, а Тяпа ляжет, голову на передние лапы положит и слушает внимательно. А у самого уши только подрагивают, как будто ждёт: вот, сейчас хозяин гнев на милость сменит. И, правда, надолго гнева у Егорыча не хватало. Только в голосе его басовитая нотка приутихла, а Тяпа уже подскочил. И прыгает и ластится к хозяину. А Егорыч засмеётся: «Ах, и шельма, ты, Тяпа! Ах, хитрец!»

Брат Михаил приезжал в гости. Один, без супруги. Она горожанка была и никаких прелестей сельской жизни не признавала. Приедет Михаил, они с Егорычем, как обычно, на рыбалку… Потом Клава рыбы нажарит, борщ свой фирменный со шкварками сварит. Графинчик достанут, сидят – хорошо! Тяпа у порога лежит, ушами подёргивает, Петька кукарекает…

И всё было бы прекрасно, если б не началась у Василия война с женой Клавой. И разгорелась эта война из-за того, что Клава как-то незаметно для себя стала ревностной прихожанкой недавно восстановленного храма Всех Святых. В этом храме начал свою службу отец Борис, на его глазах и разворачивалась вся история.

Клава, уверовав, не пропускала ни одной службы. Строго соблюдала посты. Пока хозяйка воцерковлялась, в хозяйстве её происходили изменения. Цветы заросли крапивой. Курочки выглядели больными, и даже у бывшего первого на селе красавца-петуха гребень валился набок. Поросёнка закололи, мясо Клава продала, а нового Борьку растить категорически отказалась.

Взъелась Клава и на Тяпу, стала называть его «нечистью», перестала кормить. Пришлось Егорычу самому готовить похлёбку для пса. Правда, скоро не только собаке, но и самому хозяину пришлось голодным ходить: Клава перестала варить свои вкуснейшие щи – перешла на салаты: капустка, морковка, свекла – благодать! Главное – чтобы после еды молиться хотелось! Но Егорычу с Тяпой эти салаты пришлись не по вкусу.

Да ещё и в город вызывали председателя сельсовета: «Что это, мол, жена ваша запуталась в паутине религиозного дурмана? Что это за мракобесие в эпоху, когда заря коммунизма занимается над городами и весями?!» Так и началась у Егорыча с Клавой война. Она в церковь, а он за ремень: «Выпорю дурищу!»
Клава от него по соседям прячется. Совсем дома у них стало неуютно. Печь нетоплена, куры некормлены, Тяпа с Егорычем голодные и злые.

Как-то при встрече с отцом Борисом Василий Егорович остановился и, сухо поздоровавшись, начал разговор о вреде религиозного дурмана для жизни жителей села, а в частности, жены его Клавдии. Постепенно гнев его набирал обороты, и в конце короткого разговора Егорыч уже топал ногами и почти кричал на молодого батюшку, не давая ему и слова вставить. Вобщем, нехорошо они расстались.
После этой встречи отец Борис пробовал Клаву увещевать. Стесняясь и краснея, пытался объяснить своей прихожанке, что была старше его годами раза в два: дескать, мир в семье нужно хранить, о муже заботиться… Но Клава смотрела на молодого священника снисходительно. На его слово сыпала сразу десять: «Враги человеку домашние его». Или ещё: «Всякий, кто оставит домы, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». Глаза у неё при этом горели.

Сейчас, спустя годы пастырской службы, отец Борис скорее всего смог бы поставить духовный диагноз правильно. Но тогда молодой священник решил, что у Клавы это просто новоначальная ревность не по разуму. И всё наладится по мере духовного роста, взросления его прихожанки. Но дело оказалось не таким простым. И огонёк в глазах Клавы питался не одной ревностью по Боге. Были у этого огня другие источники…
А что это за источники – стало ясно позднее, когда Василий Егорович, всегда крепкий, начал прихварывать. Как-то быстро исхудал. Брат Михаил устроил его в областную больницу в отдельную палату, но и отдельная палата не помогла, и Василий довольно скоро вернулся из неё, уже совсем слабым, с онкологическим диагнозом.
Теперь Клавдия могла спокойно ходить на все службы. Никто больше не бранился на неё, никто не гонялся за ней с ремнём в руках. Егорыч лежал, и даже щи можно было не варить, потому что аппетит у него пропал. Тяпа не отходил от окна, возле которого стоял диванчик Василия, и тоже значительно уменьшился в размерах. В дом его Клавдия не пускала, и он лежал на снегу, не желая уходить в тёплую конуру от болеющего хозяина.

На вопросы о болезни мужа Клава отвечала сухо и коротко: « Василия постигла кара за грехи и неверие!» К удивлению отца Бориса, ревность его прихожанки значительно угасла, и Клавдия стала пропускать службы. Тогда и начал батюшка понимать, что ревность её питалась противоречием мужу, желанием выглядеть праведной на фоне его неверия. Противоречить больше смысла не было, и воевать не с кем. Без этой войны посещение храма, молитвы, пост – всё стало неинтересным, слишком обыденным.

Батюшка шёл по заснеженной тропинке на службу и думал: где истоки таких историй? Может, похожая ревность была у фарисея? Того самого, который гордо стоял в храме и глядя на поникшего мытаря, услаждался своими помыслами: «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю…» В то время как мытарь смиренно повторял: «Боже, милостив буди мне, грешному!»
Внезапная мысль поразила отца Бориса, и он даже остановился на ходу: «А могу ли я судить других за фарисейство? … Да и откуда я могу знать, где фарисейство, а где мытарство? Разве в себе я не могу найти ничего фарисейского? Осуждая эту прихожанку, разве не чувствую я в душе этого тонкого и горделивого: «Слава Богу, что я не таков, как эта женщина…» Только один Господь-Сердцевед всё знает… Да, Господи, если я нахожу в себе фарисея, то я – мытарь. А если нахожу фарисея в других, то сам фарисей.

И ещё: никто не может быть уверен в себе. Никто не знает, не поменяются ли в его сердце местами мытарь и фарисей на следующий же день… И мытарь в своей следующей молитве может гордо произнести «Слава Богу, что я не такой, как этот фарисей! Так всё непросто это, Господи! Но ведь я пастырь и должен заботиться о духовной жизни своей паствы… Что делать?»

Батюшка встрепенулся: странно, наверное, выглядит священник, застывший на снежной дороге с глубокомысленным видом. И отец Борис, так и не найдя ответа на свой вопрос, зашагал дальше по тропинке, ведущей через белоснежные сугробы к храму.
Вскоре, однако, его пастырские раздумья были прерваны неожиданной встречей. Через несколько дней, вечером после службы, когда отец Борис торопился домой к жене Александре и маленькому сынишке Кузьме, его остановил запорошенный снегом мужчина. Вглядевшись в темноте в незнакомца, батюшка признал в нём младшего брата Егорыча. Михаил заметно нервничал:

– Батюшка, вы нам нужны очень-очень! Не откажите, пожалуйста!

Пока шли к дому бывшего председателя сельсовета, Михаил торопливо рассказывал:

– Батюшка, вы знаете ведь, что брат мой болен. Он умирает. Я вот к нему езжу так часто, как могу… По выходным… И, знаете, лежит он дома уже пару месяцев, и с каждым моим приездом меняется. Сначала я приеду, а он лежит и в потолок смотрит. В глазах тоска и отчаяние. Знает, что умирает ведь… Мне с ним и поговорить-то невозможно было, он смотрел сквозь меня. Так, как будто он уже и не здесь. И всё, что я мог сказать – ему неинтересно и ненужно совсем. Я оставлю ему еды, деликатесов всяких, вкуснятинки, ну, Тяпку покормлю, да и уеду в город, неделя-то рабочая.
Батюшка вздохнул. Что он мог ответить неверующему человеку?

А Михаил продолжал возбуждённо:

– А где-то, месяц назад, я приехал: глаза у брата живые стали! Смотрю: он книги читает! Лежит рядом с его диванчиком на тумбочке целая стопка книг, и он их читает! Просмотрел я книги, а это Клавины. Агитация религиозная, вы уж простите меня, батюшка, что так выражаюсь… Про святых там всяких. Ещё эта, как её, Библия… Ну, я уж не стал спорить с умирающим человеком, доказывать, что дурман это всё религиозный… Пусть утешается…

А сегодня я приехал с утра – Вася плачет. Я его сроду плачущим не видел! Странно так плачет – слёзы текут, а сам улыбается. И просит, чтобы я священника, вас, то есть, батюшка, позвал. Креститься надумал. Вот как! Отец дорогой, ты уж окрести его, что ли, я тебя отблагодарю!
А то раньше в нашем селе никаких храмов и в помине не было. И родители у нас неверующие были – при советской власти ведь выросли. Бабушка вот только всё молилась перед иконами старыми, это я сейчас вспоминаю. Давно это было – в детстве – а вот почему-то сейчас вспомнил… Так как, отец Борис, насчёт крещения?

Батюшка молчал. Потом медленно сказал:

– Хорошо, Михаил. Только давайте мы так сделаем: сначала я с вами больного навещу, поговорю с ним.

А потом и про крещение решим. Тем более – сейчас у меня с собой нет необходимого для совершения Таинства.

Но разговора с Василием не получилось. Когда отец Борис с Михаилом вошли в калитку, к ним подошёл всё ещё огромный, но исхудавший Тяпа. Вид у пса был тоскливый, он не лаял залихватски на постороннего, а смотрел так ожидающе и печально, что у батюшки сжалось сердце: «Скотинка простая, а ведь всё понимает».

В дверь они зайти не смогли. Потому что когда поднялись по ступенькам, дверь распахнулась сама. На пороге стояла Клава. Вид у неё был боевой:

– Батюшка, простите, но я вас не приглашала! Знаю я, зачем вы пожаловали, да только не получится у вас ничего! Сколько муж меня гонял! Сколько с ремнём за мной бегал! Позору и страху натерпелась! А теперь что ж – хочет на тот свет чистеньким уйти?! Как прижало – так уверовал?! Не выйдет!
Михаил попытался отстранить Клавдию:

– Клав, да ты что?! Муж ведь это твой. Он сам просил батюшку позвать.

– А я говорю, что не пущу! А будешь, Мишка, настаивать, так я в твой обком-райком завтра же приеду! Опозорю перед всеми твоими начальниками! А то ишь – заря коммунизма у них, религия – опиум народа! Вот и встречайте свою зарю коммунизма без опиума! В трезвом виде! Уходите-уходите из моего дома!
Из комнаты донёсся слабый голос:

– Клав, пусти, пожалуйста, мне нужно, очень нужно священника.

Но дверь захлопнулась. И мужчины остались стоять на улице. Отец Борис посмотрел на захлопнувшуюся дверь. Перевёл взгляд на тоскливую морду Тяпы. А затем, отозвав Михаила за калитку, что-то горячо пошептал ему.

Ближе к вечеру, когда всё ещё пышущая гневом Клава отправилась на обычные многочасовые посиделки к соседке Тамаре, Михаил вышел на задворки. Прошёл по глубокому снегу через огород, тропя путь для отца Бориса, который неуклюже перелез через забор и почти свалился в крепкие объятия работника обкома. Крадучись, по-партизански, прошли они в дом, где и окрестил батюшка умирающего.

Сначала отец Борис совершил чин оглашения, прочитал запретительные молитвы, и больной отрекался вместе с ним от сил зла. Во время крещения Василий сидел на стуле и поднимался с помощью брата, слабым голосом повторяя за отцом Борисом:

– Сочетаешься ли ты со Христом?
– Сочетаюсь.
– Сочетался ли ты со Христом?
– Сочетался.
– И веруешь ли Ему?
– Верую Ему как Царю и Богу…

А когда батюшка совершал Миропомазание, его самого охватил трепет: лицо крещаемого видимым образом менялось после каждого помазания Святым Миром лба, глаз, ноздрей, уст… Повторяя каждый раз: «Печать дара Духа Святаго. Аминь», отец Борис видел, как бледное лицо больного таинственным образом преображалось и светлело.

А после помазания Святым Миром Василий уже стоял на ногах сам. Отец Борис поздравил своего крестника. Потом Михаил вышел, и батюшка причастил новоизбранного воина Христа Бога нашего.
Когда отец Борис уходил, Василий плакал. Слёзы текли по его исхудавшему лицу, а сам он светло улыбался. В дверях Михаил стал благодарить батюшку и всё пытался засунуть в карман купюры. Но отец Борис, к его удивлению, не взял денег. И младший брат, выйдя на крыльцо, долго смотрел ему вслед. Шёл домой батюшка, уже не таясь, не задворками, а по улице. Шёл и думал, что нужно будет теперь навещать и причащать больного. Не дожидаясь приезда младшего брата.

Но в этот же день им с Михаилом суждено было встретиться ещё раз. Близилась полночь, и отец Борис читал перед сном книгу под ровное дыхание жены Александры и сладкое посапывание Кузеньки. Вдруг в дверь постучали, и когда батюшка вышел, накинув старый полушубок, он снова увидел Михаила. Тот стоял молча и нерешительно смотрел на священника, а потом выдохнул:

– Батюшка, он умер. Вскоре после вашего ухода. Ещё и Клава не успела вернуться. И ещё, батюшка, перед смертью он посмотрел в угол и говорит мне: «Миш, их нет. Они ушли». «Кто ушли, брат, о ком ты?» «Эти чёрные и злые – они ушли. Совсем. А знаешь, Миш, батюшка сказал, что у меня теперь есть ангел-хранитель. Правда, есть. Миш, он, правда, есть! Ах, какой он красивый! Я такой счастливый, Миш! Как я счастлив! Ты его тоже видишь? Ну, вот же он, вот!» Я, батюшка, оторопел даже. А он улыбнулся и умер.
На отпевании Василия было много народу. Сам он лежал в гробу как живой. И лицо его по-прежнему было светлым, радостным. Сначала все удивлялись решению Михаила отпевать брата, а потом пришли проводить его в церковь. Клавдия отпеванию не препятствовала. Стояла молча, поджав губы, но весь вид её выражал протест против совершающейся несправедливости. В церковь после смерти мужа она ходить перестала. Может, придёт ещё? Кто мы, чтобы судить?

А через месяц после отпевания, когда отец Борис отслужил Литургию, и народ пошёл ко кресту, батюшка увидел в притворе храма празднично одетого Михаила.

Когда прихожане стали расходиться, он подошёл к отцу Борису и, смущаясь, сказал:
– Я вот тут креститься решил, батюшка. Не откажите, пожалуйста.

Оффлайн Рагнеда

  • Рагвалодаўна
  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 8109
  • Благодарностей: 341
  • Пол: Женский
  • Антон13.03.1996 Денис11.07.2007 Катя-19.08.2008
Сегодня день св. великомученицы Екатерины. 
Стихотворное изложение жития Святой.

Давным-давно в Александрии,
Где бились волны голубые
О бастионы и куртины,
Жила в миру Екатерина.
Из рода древнего царей
Её семья происходила.
Творенья мудрые мужей
Екатерина изучила
И славилась среди людей
Большой учёностью своей.
Всё в девушке прекрасно было:
Душа, и тело, и лицо.
На пальце золотом светило
Христа чудесное кольцо -
Дар от Него в знак обрученья
И высшего благоволенья.
Прельщённые красой девицы,
На ней хотели бы жениться
Юнцы и старцы, но она
Любила лишь Христа без меры,
В Него хранила в сердце веру
И лишь Ему была верна.

В те годы страшные гоненья
Чинил правитель Максимин,
Жестокий Рима властелин,
На христиан и, на мученья
Их обрекая пред толпой,
Гордился он самим собой.
Однажды он в Александрии
Устроил празднества большие
И в честь языческих богов
Велел закалывать тельцов.
Вёл жертвы бедный и богатый,
У храмов кровь лилась рекой,
Пиры шумели день-деньской.
Царили в городе разврата
И пьянства мерзкие картины.
Скорбя душой, Екатерина
Стерпеть такое не могла,
Во храм языческий вошла
И убеждала Максимина
Бесчинства ада прекратить,
К Христу молитву обратить.
Речам внимая мудрым, он
Был красотой её пленён,
Не стал казнить как христианку,
А приказал своим служанкам
В богато убранной светлице
Держать прекрасную девицу.
Сам не желал он с нею спорить,
Боясь корону опозорить,
И пять десятков мудрецов
Созвал к себе со всех концов.
Премудрую Екатерину
Велел им в споре победить
И от Христа отворотить.

И вот в угоду Максимину
Её ввели в огромный зал.
Философ лучший речь держал.
Поток красноречивых слов
На деву долго изливался,
Но тщетно истинность богов
Мудрец ей доказать пытался.
Мужей учёных победить
И в христианство обратить
Сумела девушка святая,
Любовью к Господу пылая.
Ведь в этот час была она
Самим Христом вдохновлена,
Над ней невидимо парил
Архангел Божий Михаил.

Бессильной злобою вскипел
Тут император нечестивый,
Всех мудрецов казнить велел,
А деве молвил: “Ты красива,
Мне жаль тебя. Себя спаси,
Гермесу жертву принеси
И заживёшь в богатстве, в славе”.
Она в ответ: “Зачем лукавишь?
Я верю в Бога моего
И мне не надо ничего”.
«Её нещадно бичевать
И посадить потом в темницу,
Воды и пищи не давать!” -
Вскричал властитель, и приказ
Его исполнили тотчас.

В тюрьму с дарами голубицу
Бог Катерине присылал,
И дух, и тело ей питал.
Прослышала императрица
О деве мудрой и святой.
Она измученной душой
К Христу давно уж тяготела,
Но мужу говорить не смела.
Смущали Августу картины
Мучений верных христиан.
Когда супруг покинул стан,
Она пришла к Екатерине.
С ней полководец и вельможа
Порфирий был. В душе он тоже
Злодейства эти осуждал.
Им показалось, что сиял
Из полутёмного угла
Прекрасной девы светлый лик,
И радостным был встречи миг.
“О, Августа, я вас ждала. -
Святая молвила. - Мученья
Вам уготованы. Терпенья
Пусть наберутся дух и плоть.
За это наградит Господь
Блаженством в небесах и славой.
Я укреплю вас в вере правой.
Христа безмерна к нам любовь,
Он справедливо миром правит
И нас в страданьях не оставит.
В раю увидимся мы вновь”.

...Они ушли. Святая вера
Вселила счастье в их сердца,
И ею на своём примере
Той ночью возле стен дворца
Две сотни юношей-солдат
Увлёк Порфирий Стратилат.

Прошло три дня. Екатерину
На суд неправый к Максимину
Безмолвно стража привела.
Узрев святую деву, он
Был несказанно удивлён:
Как прежде, узница была
Лицом румяна и бела,
На восхитительных плечах
Следы исчезли от бича.
Развратник мыслил: “Как прелестна!”
А вслух у девушки спросил:
“В темнице кто тебя кормил?”
Она сказала: “Царь Небесный”.
Стал император, не поверив,
Святую пытками пугать,
Богатством мира искушать:
“Перед тобой откроют двери,
Одежды царские дадут,
Но прежде перед нами тут
Богам ты жертву принеси,
От страшных мук себя спаси”.
В ответ он слышит: “Неизменно
Живёт любовь к Христу во мне,
Моё сокровище нетленно,
Я не отдамся Сатане”.
Взъярился император грозный,
Велел святую снова бить,
Надеясь дух её сломить.
“Опомнись, муж, пока не поздно,
Не мучай деву. Знай, пуста
Затея победить Христа, -
Вмешалась Августа в надежде,
Что муж послушает, - Как прежде,
Велик Господь на небеси!”
“Тебе просить о ней негоже,
Ты, видно, христианка тоже,
Сама пощады попроси!” -
Вскипела в Максимине кровь,
Забыл он к Августе любовь,
Когда отважная супруга
Не стала жертвовать богам,
И приказал он верным слугам
Отдать жестоким палачам
Её, которая была
Ещё вчера ему мила.

Молясь, с невиданным терпеньем
Все истязанья и мученья
Святая Августа снесла
И к Богу душу вознесла,
Когда от города вдали
Главу мечом ей отсекли.
Порфирий тело ночью взял
И с честию земле предал.

Наутро стража получила
Приказ вновь девушку пытать.
Екатерина лишь молила
Христа ей мужества придать.
Вид крови извергов забавил,
Но Бог невесту не оставил
И помогал незримо ей.
В руках жестоких палачей
Орудья пыток разлетались.
Придворные вокруг шептались:
“Видать, страдания помог
Стерпеть ей христианский Бог!
Она невинна и свята!”
И, восхищаясь ей невольно,
Познали многие Христа.
“О, император мой, довольно! -
Порфирий, смелый генерал,
Пред Максимином речь держал. -
Ты деву победить не смог.
Великий христианский Бог
Всем миром управляет свыше”.
Тиран воскликнул: “Что я слышу?!
И ты, мой полководец верный,
Уже на стороне врагов,
Не признаёшь моих богов.
О том жалею я безмерно.
Пока не поздно, откажись,
И я тогда дарую жизнь
Тебе и всем твоим солдатам,
Пожалую вина и злата”.
Сказал Порфирий Стратилат:
“Христовой верой я богат,
Смерть за неё принять готов
Во искупление грехов”.
“Ужели ты не знаешь страха?” -
Спросил диктатор. “Всех на плаху!” -
Приказ жестокий прозвучал,
И шумно содрогнулся зал
От ужаса, но славный воин
Был удивительно спокоен.

Тиран Екатерину вновь
Всю оглядел. Взыграла кровь
И страсть греховная огнём
Заполыхала к деве в нем.
“Она прекраснее Венеры, -
Подумал он. - И коль от веры
Откажется перед толпой,
Мне будет лучшею женой”.
Властитель уж не так сурово
Стал убеждать святую снова:
“О солнцеликая девица,
Лишь ты поклонишься богам,
Я на тебе готов жениться
И бросить Рим к твоим ногам!
Не вынуждай жестоким быть
И красоту твою сгубить”.
Она в ответ: ”Как никогда,
В Христовой вере я тверда.
Тебе давно уже известно:
Есть у меня Жених Небесный.
О тленной красоте моей
Не сокрушайся, не жалей”.

Тут понял грозный император:
Екатерину не сломить.
Он приказал своим солдатам
Святую девушку казнить.
Оставшись верной христианкой,
Молилась в смертный час она,
Была в главу усечена.
Её нетленные останки
Подняли ангелы с земли
И на Синай перенесли.
Спустя два века на вершине
Монахи мощи обрели
И в честь святой Екатерины
Свою обитель нарекли.
Счастье не находят, его создают.

Оффлайн ФиджaАвтор темы

  • Администратор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 18172
  • Благодарностей: 1049
  • Пол: Женский
Елена Кучеренко

Жизнь и смерть двух "уродов"
Основано на реальных событиях, имена изменены




Я люблю кладбища. Кажется, я даже уже об этом писала. Там есть о чем подумать. Идешь тихо, смотришь на могилы и понимаешь, что за этими одинаковыми камнями и крестами – судьбы. Разные, неповторимые… Радости, беды, надежды, разочарования, любовь, ненависть… Кем были эти люди? Как жили? Как умирали? Хорошо, плохо? О чем мечтали?.. Бог весть…

Больше всего люблю сельские кладбища. И особенно весной. Рядом со смертью – рождение новой жизни. Пробуждается и поёт природа, греет солнце, щебечут птицы. И именно в этот миг чувствуешь, что смерти-то этой и нет. Просто открылась дверь, и ушёл туда человек. Куда? И что будет теперь с ним? Знает только Господь…

***

В этом году в нашей деревне меня опять туда потянуло.

У одной могилки сидела старушка. Кто у неё там – муж, сын? Посидела, перекрестилась и пошла куда-то. Рядом с другой очень деятельно копошились молодые мужчина с женщиной. Она рвала траву, он красил оградку. И о чем-то оживлённо и совсем не по-кладбищенски болтали. Когда я шла обратно, они тоже уже собирались. Женщина напоследок протирала фотографию на памятнике. А ее спутник зачем-то, тоже заботливо, пристраивал рядом на земле рюмку водки.

В тот день я случайно обратила внимание на одну могилу. Не потому что она была заброшенной и неухоженной – таких там много. А потому что покосившийся ржавый крест, воткнутый в землю, был явно самодельным, из каких-то двух труб. И всё – ни ограды, ни цветов. Только заросший, давно забытый холм. И даже на фоне других неприкаянных могил он выглядел особенно сиротливо. Как будто никогда и не был никому нужен…

Весь вечер этот грустный холм так и стоял у меня перед глазами. И увидев соседку, старенькую уже тётю Машу, я спросила про него.

– Тот, на отшибе, с трубами? Так это Серёжка-урод, – ответила она. – Бедолага…

Она вздохнула и задумалась, что-то вспоминая…

***

Серёжка, правда, был бедолагой. С рождения. Бабка его, которую все в деревне звали просто Петровна, и которая единственная из всех человеческих существ на земле хоть как-то тепло к нему относилась, вздыхала, глядя на внука, и шамкала беззубым ртом: «Эх, горемычный, лучше бы ты помер».

Может и лучше. Но Серёжка жил.

Выжил он, когда мать его, Маринка, местная алкоголичка, сквозь пьяный угар осознав, что беременна, выпила какой-то абортивный отвар, который дала ей местная знахарка, и сама чуть не померла…

Выжил он, когда полусумасшедший от беспробудного пьянства отец его Степан зашвырнул в скулящего уже от голода сына топором и снес ему половину лица. Так Серёжка в четыре года стал уродом. Маринка заголосила, хотя к сыну особых чувств не испытывала. Степан протрезвел, сам пошёл в местную милицию, его посадили, в тюрьме он помер.

Маринка по мужу убивалась недолго, пока другой алкаш, Генка, не пришёл к ней с бутылкой и со словами: «Щенок, пойди погуляй», – отвесил на ходу забинтованному Сережке пендаля. Маринка на это тупо заржала и плотоядно вытаращилась на водку…

Выжил Сережка, когда неделями дома было нечего жрать, и он таскал еду с соседних огородов.

Иногда, правда, бабка Петровна, тоже пьющая, но с перерывами, подкармливала его. Но это было нечасто и до очередного ее запоя. А потом она померла, и кормить пацана вообще стало некому.

Выжил, когда с ним, уродом, грязным и оборванным, брезговали общаться даже подобные ему оборванцы – тоже дети пьющих родителей, которых тогда в деревне было больше половины.

Только стал диким и злым.

Выжил, когда допивал за спящими прямо на грязном полу мамкой и Генкой «паленку», а потом блевал сутками и обещал себе, что у него всё будет по-другому.

Выжил в двенадцать лет, когда «обдолбанные» парни из какой-то залетной компании полночи насиловали его в лесу, а потом, еле дышащего, оставили умирать. Но утром на него наткнулись грибники. Завели дело, извращенцев поймали, а Сережку ещё больше стали сторониться, как прокаженного, а он сам стал ещё нелюдимее.

И даже тогда выжил, когда вешался из-за рыжей Ольки. Любил он ее, все знали. Но ни подойти, ни заговорить не решался. Потому что урод. Лишь злобно зыркал на неё глазами, как будто и любя и ненавидя одновременно за свои муки, и ускорял шаг, чтобы пройти быстрее мимо. А потом Олька вышла замуж за местного красавца Ивана. Несколько дней деревня пила, пела и гуляла. А Сережка сидел у своего дома на лавочке и прислушивался. А потом пошёл в сарай и повесился. Только оборвалась верёвка, и его лишь чуть придушило. Как будто даже смерть брезговала им.

***

Пацаном в местной школе Сережка появлялся нечасто. И то, потому что пригрозили: «Не будешь учиться – помрешь в тюрьме, как папаша твой». Быть как отец он хотел меньше всего. А потом настали девяностые, люди поехали в города, а кто остался – либо спился, либо сторчался, либо помер. За редким исключением, и то – стариков. Учиться в школе стало некому, и до сих пор стоит она, заброшенная и никому не нужная. Сережка к тому моменту со скрипом окончил восемь классов, просидев в некоторых по два года.

Что он теперь делал? Пил, как и все. Только в одиночку. Хотя когда-то обещал себе, что не будет. Ну и устроился на работу сторожем на еле ещё дышащий районный завод. Его взяли с какой-то злорадной готовностью и шёпотом за спиной: «Вот урод. Такой рожи любой вор испугается…»

Он всегда был один

Так прошло несколько лет… Померла мамка Маринка, замёрзла спьяну зимой в сугробе. Исчез Генка. Сережка не чувствовал, что он остался один. Он всегда один и был. Так уныло и «дошкандыбал» бы он, наверное, по жизни до того своего могильного холмика.

Но однажды поздней осенью напился он, как всегда, один, упал где-то по дороге домой и заснул, как когда-то мать, в снегу. И так же замёрз бы там. Но проснулся оттого, что кто-то лизал его уродливое лицо. Открыл он мутные глаза и увидел такую же страшную, как он сам, одноглазую и одноухую собачью морду. Пёс схватил его за ворот тулупа и потянул, мол: «Вставай, дурак, помрешь же».

И Сережка встал. Шатаясь, дошёл он до своего дома, открыл дверь и впустил увязавшегося за ним пса.

***

Что это был за покалеченный пёс и откуда он взялся, Серега не знал.

– Тебе пожрать, наверное, – пробормотал он. – А нет ничего. Ладно, полежи.

Парень кинул на холодный пол старое одеяло, оделся и вышел.

– Тебе как всегда? – спросила его Нюрка-самогонщица, у которой он брал выпивку.
И не дожидаясь ответа, протянула мутную бутылку.

– Нет, мне это… Костей каких-то. Ну или просто…

– Чего-чего?

– Я заплачу.

– И этот допился, – со знанием дела прошептала Нюрка вслед Сереге, когда он уходил с остатками супа, который она ему продала.

Уродливый пес поел, а потом благодарно лизнул парню руку. Тот от неожиданности даже задохнулся и ошарашенно вытаращился на место, которого коснулся шершавый язык. До этого самое доброе, что он видел и слышал в жизни, были слова бабки Петровны: «Эх, горемычный, лучше бы ты помер». А потом медленно, робко и неумело положил эту руку на обезображенную кем-то песью голову.

Так «притулились» друг к другу два одиноких уродливых и никому не нужных существа. И стало им теплее.

Впервые в жизни Серегу кто-то ждал дома. И впервые он спешил туда, в этот дом, покупая так же у Нюрки какие-то объедки. И как же был он счастлив, когда открывал дверь, а навстречу с радостным лаем бросался его единственный в этом мире друг. Нет, он и выпивку тоже брал, но уже не так часто. А потом стал чего-то готовить. Ел сам и угощал Одноухого – так он назвал пса. И было им хорошо.

Над ними посмеивались: «Надо же, два урода, нашли друг друга». Но и замечать стали, что глаза у Сереги могут быть не только дикими и злыми, но и ласковыми и добрыми. Наверное, в эти минуты он думал о том, что и его теперь ждут и что он кому-то нужен.

Со временем он сделал Одноухому во дворе будку, посадил на длинную цепь, и тот старательно охранял дом, облаивая всех, кто проходил мимо. Хотя охранять-то было незачем. Брать у Сереги было нечего, и все это знали.

***

А потом Одноухий пропал. Сорвался, наверное, с цепи и убежал. Многие тогда видели, как Серега подолгу стоял у забора и всматривался вдаль.

Через несколько дней деревенские мужики принесли пса на одеяле с перебитыми ногами. Тот еле дышал, но был жив.

– Это Петька с компанией… Мы видели, – сказали они и положили Одноухого на землю.

Петька был местный наркоман и просто дебил.

Серега опустился на колени рядом с псом и обнял его. А тот слабо лизнул его в нос.

– Пойдём выпьем, что ли, – пробормотали мужики, как-то растерянно всхлипнув. И тихонько побрели.

Сережка с трудом поднял Одноухого и понёс в дом. Вечером к ним постучалась Нюрка.

– Я это… Вот, сварила вам… Поешьте, что ли… Да убери ты свои деньги!

Пёс выжил, но ходить уже больше не мог, только ползал. И однажды Серега, взяв тяжёлую палку, пошёл туда, где чаще всего гулеванил Петька с компанией, покалечивший его единственного друга.

Разное потом говорили. Кто-то – что Серега хотел просто попугать, кто-то – что так же перебить ноги, как это сделали с Одноухим. Но через два дня нашли его с ножом в спине. Хватились бы, наверное, и позже, а может, и вообще не хватились бы, но выл пес на всю деревню, и заподозрили люди неладное. А Петьки после этого и след простыл.

Собрались мужики, сколотили гроб, похоронили Серегу. Да что там похоронили. Закопали на местном кладбище за деревней – и все. Дом заколотили. А Одноухий? Одноухий опять пропал…

***

– Мы долго удивлялись тогда, куда этот пёс мог деться, он же не ходячий, – вспоминала старенькая соседка тетя Маша, которая мне все это рассказывала. – А потом Нюрка-самогонщица вся в слезах прибежала с кладбища.

Ходила Нюрка на могилу к своей покойной матери. Проходя мимо места, где недавно похоронили Серегу-урода, замерла, как громом поражённая. На могильном холмике, обняв покалеченными лапами землю, лежал Одноухий. Он был мертв…

… Тетя Маша украдкой вытерла слезы.

– Сколько лет прошло, а не могу спокойно вспоминать. Ты там была, видела, что это далеко. Как он дополз-то, бедный, как нашёл?…

Что мы, хуже собаки?

… В тот день у Серегиной могилы собрался народ. Нюрка, мужики, женщины, нестарая ещё тетя Маша… Они стояли, смотрели на Одноухого и думали о чем-то своём.

– Сделайте Сереге крест какой, что-ли, мужики, – сказала вдруг Нюрка. – Что мы, хуже собаки? С меня бутылка.

– Что мы, не люди, – ответил кто-то.

– А ведь мужик он был неплохой, зла никому не делал, – раздался другой голос.

– Отмучился, бедолага…

– Эх…

Так появился на том холмике наскоро сваренный крест из двух труб. А потом прошло время, ещё много народу разъехалось, Серегин дом совсем развалился, могила заросла и все всё забыли…

… На следующий день я нарвала маленький букет – одуванчики, какие-то синие цветочки – и пошла на кладбище.

Так же звенела природа, пели птицы, порхали бабочки, и казалось, что смерти нет.

– Почему Господь дал тебе всё это? – думала я. – Где ты сейчас? Как тебе там?

И мне почему-то казалось, что всё у Сереги сейчас хорошо. Вот чувствовала я это, и всё. А ещё я думала о том, что будь в жизни у него чуть больше любви, всё было бы по-другому.

Как же важна Любовь! Если даже любовь собаки сумела осветить и согреть жизнь несчастного одинокого парня, что смогла бы сделать любовь человеческая. Да, любовь творит чудеса! А отсутствие ее убивает всё живое. И почему умел любить тот же уродливый пёс Одноухий, а мы, люди, часто не умеем? Мы же не хуже собак…
Мама Ивана 1998, Ильи 2000, Марии 2009, Софии 2012, Елизаветы 2015

Оффлайн Владимир Шебзухов

  • Постоялец
  • ***
  • Сообщений: 125
  • Благодарностей: 21
О молитве
Владимир Шебзухов

[ Гостям не разрешен просмотр вложений ]


                                   "…Богу не количество нужно, а искренность,
                                   иногда проще вообще перекреститься,
                                   но, чтобы от всего сердца!"

                                   Протоиерей Дмитрий Смирнов


Раз прихожанин батюшку спросил:
Тружусь, порою, из последних сил.
Но возносить мне, Господу, не лень
Хвалу в своих молитвах каждый день!
И так же трудится сосед. Ни дать ни взять,
Нисходит на соседа благодать.
И молится, как я он тоже днями,
Но состоянья разные меж нами!
А в чём же дело, не пойму никак.
Быть может, делаю чего не так?

-- А сколько раз молитву ты читаешь?
-- В селе слыву я честным, дабы знал.
Читаю десять раз! Теперь ты знаешь.
-- А сколько раз сосед твой? – Не считал!

Последнего так не дождался слова.
Вновь бедолага к батюшке пришёл.
Поведал о своём  соседе снова --
Ответа до сих пор я не нашёл!

Сто раз молитву в день сосед читает.
Уж поспешил и столько стал читать.
Всё у него поныне процветает,
Не сходит на меня сья благодать!

Казалось, делаю всё так, как он, умело,
Но не понять опять никак в чём дело.

Свой, батюшка, подумав, дал ответ --
Не всё, пожалуй, о соседе знаешь.
Наверно, не считает твой сосед,
Поскольку раз молитву ты читаешь!